Верь мне

55

Даже если ты решишь слетать на Луну, я с тобой.

© Соня Богданова

Меня раздирают ужаснейшие угрызения совести по отношению к Анжеле Эдуардовне и Габриэлю, но утром третьего января я, расплакавшись среди разбросанных в доме Чарушиных вещей, бросаю собирать чемодан. Подскакивая с пола, улавливаю тяжелый вздох Сашки и, можно сказать, на этот звук бегу к нему. Слезы застилают глаза, мешая что-то видеть, но какими же феерическими эмоциями наполняется грудь, когда я запрыгиваю на Георгиева. Руками и ногами его сжимаю. Утыкаюсь мокрым лицом в шею. Чувствуя его ладони на спине и ягодицах, издаю судорожный всхлип. Много разных звуков себе позволяю. В какой-то момент, кажется, даже что-то похожее на стон боли из-за тоски, которая разливается по моим венам от одной лишь мысли, что нам снова приходится расставаться.

– Я не могу… Не могу… Не могу… – бомблю Саше в шею, отчаянно силясь не растерять запах его кожи, который успела вдохнуть.

Покачиваемся, сжимая друг друга так крепко, что впору сломать кости.

Понимаю, что нужно быть взрослой девочкой и нести ответственность за свой бизнес и за тех людей, которых я в него так или иначе вовлекла. Но, воссоединившись с Георгиевым, я больше не могу себя от него оторвать.

Отстранившись, я смотрю Саше в глаза. Они блестят. Он выглядит очень напряженным, однако сохраняет молчание в ожидании того, что я соберусь с мыслями и выскажусь.

И я это делаю, как только более-менее восстанавливаю дыхание.

– Я ценю то, что ты не пытаешься давить… Что уважаешь мои желания и стремления… Что хочешь, чтобы я была счастлива, занимаясь любимым делом, живя там, где всегда мечтала… Что готов снова кататься между странами и городами, преодолевать ради меня километры пути, жить от встречи до встречи… – тут я вновь всхлипываю. – Ты не представляешь весь тот сумасшедший объем радости, который я испытывала каждый раз, когда ты приезжал! Это незабываемо! Никогда не померкнет в памяти, – сама только сейчас всю полноту тех эмоций, чувств и ощущений постигаю. – Первые секунды, когда я вижу тебя… В груди взрыв! Первые прикосновения – полет до Луны! Первый поцелуй… И я целый мир заполняю! – делюсь, как могу честно. – Но… Больше не хочу так, Саша… Мы это прошли и должны оставить в прошлом… Я по-прежнему обожаю Париж, но мое сердце не там… Оно здесь. С тобой. Если сяду сегодня в самолет, там оно разорвется…

– Оставайся, малыш, – выталкивает Георгиев хрипло. – Сейчас я… Я, блядь, потрясен, потому что не смел на это надеяться сейчас. Но это определенно то, чего я сам хочу больше всего на свете.

– Кафе я могу оставить на сотрудников… Будет здорово туда раз в пару месяцев прилетать… Но как же Габриэль и Анжела Эдуардовна?

– Значит так, – наконец, мой мужчина принимает решение за нас двоих. – Полетим сегодня вместе в Париж. Ты уладишь необходимые дела, и мы заберем всех, кого нужно.

Вздыхая, чувствую, что дрожат не только мои губы, но и грудь. Я ненадолго откидываю голову назад. Глядя в потолок, даю себе время на то, чтобы осмыслить сказанное Сашкой. А мгновение спустя, когда снова смотрю на него, выражаю некоторую растерянность.

– То есть, ты хочешь жить с Габриэлем?

Георгиев, конечно же, первым делом морщится. Все еще помнит и свои испорченные кроссовки, и атаки когтями. Я кусаю губы, чтобы не улыбнуться до того, как получу ответ.

– Я хочу жить с тобой, – поправляет, наделяя это признание неведомой силой, которая вызывает у меня безумную волну мурашек. – Если это подтягивает адского кота за тобой… – мой принц так вздыхает, что я реально едва сдерживаю смех со слезами в паре. Зажимая пальцами нос, жду, пока он закончит. – Да кого угодно, Сонь! Хоть табор цыган – я готов!

И я все-таки прыскаю. Слезы из глаз брызгают, пока я, не владея эмоциями, обнимаю Сашку и снова утыкаюсь хлюпающим носом ему в шею.

– Я так сильно тебя люблю! – все, что я говорю, потому что это вкупе с интонациями действительно выражает самое главное.

Следующие часы выдаются для нас с Георгиевым насыщенными и суматошными. Мы собираем минимум одежды и отправляемся в Париж. Три неполных часа полета служат небольшой передышкой. На месте, едва мы заходим ко мне в квартиру, начинаются новые и несколько неожиданные для меня испытания.

Сашке оказывается непросто принять нахождение здесь же матери с Полторацким. Не удосужившись даже поздороваться, он с непроницаемой миной проходит сразу в спальню. Что я ему ни говорю, все оставляет без комментариев.

– Собирай вещи, Сонь, – распоряжается мой Георгиев тем самым ровным, лишенным эмоций тоном, который меня порой так раздражает. – Ночевать мы здесь не останемся.

Я вздыхаю и, подойдя к нему, слегка толкаю бедром. За окном виднеется башня, на кровати посапывает Габриэль, рядом стоит мой любимый мужчина, на кухне возятся интересные и волей-неволей ставшие близкими люди… Хочется, чтобы все вокруг были так же сильно счастливы, как и я. Георгиев в первую очередь. Я ведь понимаю, что разрыв отношений с матерью заставляет его страдать.

Это решение не сердца, а несгибаемой мужской воли. Это рана, которая не затянется никогда. Это выбор в пользу меня с причинением смертельной боли женщине, которой он обязан не только жизнью, но и своим характером, своей силой и своей духовной красотой.

Могу ли я спокойно игнорировать муки этих двух людей, зная, что я, по сути, являюсь их источником? Нет. Естественно, нет.

– Не будь таким, Сашка, – начинаю осторожно, едва его дыхание выравнивается, а взгляд сосредотачивается на мне. – Ты же знаешь, что мама тебя любит. А ты любишь ее.

– Я люблю тебя.

– Саш…

– Сонь, – резко выдыхает он и морщится так, что мне самой больно становится. – Я не хочу это обсуждать, ок? Не хочу, и все, – повторяет с конкретным нажимом, превращаясь в того жесткого человека, которого я и сама немного опасаюсь. – У нас с ней был договор о сотрудничестве только до завершения всей этой ебаной войны, – выпаливает прямо-таки грубо.

– Ба, – мягко выдаю я. – Ты снова при мне материшься в смак, – протягиваю с улыбкой, подразнивая его.

Саша же поджимает губы и смотрит на меня несколько растерянно. Этого я и добивалась. Сбить его с волны, на которую он сам себя настроил. Иногда это можно сделать, только вызвав удивление.

Нахожу его ладонь и, не разрывая зрительного контакта, сплетаюсь с ним пальцами.

– Прости, родной, но я не отстану, пока не поделюсь с тобой своим видением ситуации, – говорю негромко и в целом спокойно. – Можешь злиться, кричать и материться… Что угодно, Саш. Меня сейчас ничего не остановит и не оскорбит. Но лучше вслушайся и подумай.

Он вздыхает, ненадолго отводит взгляд в сторону, а потом… Смотрит и будто сдается.

– Курить можно? – спрашивает приглушенно.

– Можно.

Вижу ведь, что взволнован, как бы не пытался скрывать.

– Я так соскучилась просто по тому, чтобы наблюдать за тобой… – шепчу пару минут спустя, когда он выдыхает первую порцию дыма. – Каждая деталь, каждый жест, каждая часть тебя… Как ты улыбаешься, Саша… Как смотришь… Как двигаешься… Твои руки, их прикосновение… – ласково глажу большим пальцем его запястье. Ощущаю, как на коже проступают мурашки. Чувствую, как он стискивает мою кисть крепче. Вижу, как спешно делает вторую тягу. – Даже то, как ты куришь, родной… – улыбаюсь, перехватывая горящий взгляд. – Смотрела бы на тебя и смотрела… Вечно.

– Так и будет, Сонь. Вечно, – припечатывает он тихо. – Больше ни на день не разлучимся. На хрен. Куда ты – туда и я. И наоборот, я надеюсь.

– Конечно, – обещаю я. – Даже если ты решишь слетать на Луну, я с тобой. Имей в виду, когда будешь покупать билеты.

Сашка улыбается совсем незаметно, крайне сдержанно, будто сам себе, но этого хватает, чтобы у меня в очередной раз перехватило дыхание.

– Договорились, – заключает он.

– Ну, а теперь… Послушай меня, пожалуйста, внимательно, – прошу, скользнув в кольцо его рук. Прижимаясь к груди, сама обнимаю. Пока смотрю в глаза, замечаю, как Сашины брови сходятся на переносице. Он, конечно же, хмурится. Но больше не пытается меня остановить. – Одно время я ненавидела то, что мне навязывали родители… Молитвы, заповеди, послушание, необходимость поститься… Но по итогу могу сказать, что я взяла от веры больше, чем моя фанатичная мать. Я умею извлекать уроки. Видеть суть. Чувствовать важное. Слышал такое выражение? «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизятся[1]». Знаешь почему? Потому что ты сильнее всего зла. Прощение, вера, любовь, милосердие, доброта – это духовные вибрации, которые поднимают тебя еще выше. Никогда не живи в угоду обидам. Не поклоняйся им. Это те самые демоны, которые в какой-то момент сбивают человека с пути. А тебе это не нужно. Живи свою жизнь, Саш. Я знаю, что ты добрый. Знаю, что тебе невыносимо, когда другой человек страдает. Знаю, что тебе больно за маму. Так прислушайся к себе. Найди в себе силы, чтобы понять и простить ее. Ты же не ошибся в борьбе с Машталерами. Ты не орудовал их методами. Ты доказал всем, что ты сильнее зла. Ты действовал в рамках закона и никому намеренно не причинял боль… Знаю, что даже Владе не смог, несмотря на ее непосредственное участие во всей этой кровавой войне. Ты держался достойно столь долгое время. Ты реально герой, Саш. Сладка лишь та победа, которая достигается честно, ведь правда?

Георгиев вдыхает, сглатывает, выдерживает долгую паузу.

– Правда, – хрипит, в конце концов, приглушенно.

– Ты ведь знаешь, что в криминале твоя мать не участвовала. Ну а то, что молчала… Так, а ты не подумал, что иначе она тогда не могла? – выпаливаю со всем жаром, потому как верю в то, что говорю. – Это ты пришел и всех по итогу раскидал. У Людмилы Владимировны этой силы не было. Ни у кого не было! Она пыталась предотвратить зло по-своему – это подстава с изменой и угрозы изнасилования, чтобы я уехала и не воспламеняла больной мозг Машталера. Подумай, что могло быть, если бы она осталась тогда в стороне?! Меня бы уже не было, Саш! – кажется, повышаю голос. Но иначе сейчас просто не могу. Особенно, когда вижу, как Саша вздрагивает. Мои слова достигают цели. – Да, Людмила Владимировна меня не хотела в невестки. Пыталась нас разлучить. Но… Знаешь, я тут подумала, что возможно, не хочу детей еще и потому, что сама не понимаю, какой я буду матерью. Мне кажется, если кто-то посмеет ранить моего ребенка, я сама его убью, забыв обо всех заповедях и о чистоте своей души! Потому что тогда мне не буду важна я. Как Людмиле Владимировне из-за страха за тебя не были важны ее жизнь и свобода! Помнишь? Будь я родителем, я бы тоже в стороне не осталась! А ты бы остался?

– Нет, – толкает Георгиев тяжело.

– Дети – это то, что делает нас безумными… Мы видим каждый со своей стороны… Не можем знать, что в голове у другого человека… И тогда тревога за родного человека затмевает наш разум… Думаю, ты сам это понимаешь… Чувствовал… Ведь чувствовал?

– Блядь… Да! – рубит Сашка на эмоциях.

– Когда один, оступившись, наносит рану, а второй со злости бьет в ответ – погибают оба.

– Соня…

– Мы с твоей мамой разберемся, Саш. Поверь, я себя в обиду больше не дам. Но и отыгрываться на ней за старые ошибки не буду. Мы с ней все выяснили и закрыли дверь в прошлое. Теперь шаг за тобой, потому что я не хочу лишать тебя матери, а ее – сына. Не хочу до конца своих дней испытывать за это вину. Не хочу видеть, как тебе больно. Пойми, что твоя мама руководствовалась любовью, не злобой. И найди… Я очень тебя прошу… Найди в себе силы простить ее.

На этом наш разговор в тот вечер заканчивается. Георгиев ничего больше не отвечает. Но я и не жду от него мгновенных действий. Собрав вещи, мы выходим на кухню и ужинаем вместе со всеми. На протяжении всей трапезы Саша молчит, однако его согласие сесть за стол с матерью я воспринимаю как первый луч надежды. После ужина мы все вместе отправляемся на прогулку.

Анжела Эдуардовна, ко всеобщему удивлению, ехать с нами отказывается и заявляет о своем намерении жить в Париже, как минимум до лета. Говорит, что будет следить за работой кафе. Это совершенно необязательно, ведь я оставляю заинтересованных профессионалов. Но если ей так хочется… Договариваемся просто быть на связи.

– Я мечтала, чтобы ты вышла замуж за своего принца, Сонечка… Сейчас, когда мои желания практически исполнились, мне нужно придумать, о чем дальше мечтать. А где, как не во Франции, быстрее всего получить вдохновение?

Со смехом прижимаю ее к себе и обещаю часто наведываться.

Так что утром, уладив все срочные дела, мы с Георгиевым забираем Габриэля и улетаем обратно в Одессу.

Притирка у моих мужчин проходит ожидаемо сложно. Награждается Сашка и свежими царапинами, и новыми испорченными ботинками. Кроме того, пару раз Габи нападает на него прямо во время нашего секса. Не могу не рассмеяться, когда это рыжее чудо в самый ответственный момент оказывается у Георгиева на спине. Настрой сбивает моментально. Отсмеявшись, я, естественно, принимаюсь воспитывать питомца.

Саня же сердито сопит и бегает курить.

– Это подло, Габриэль. За дверью оставишь – мяукаешь до одури и скребешься. Впустишь – нападаешь. Нехорошо так себя вести. Нас с тобой просто выселят. Ты этого добиваешься? Будем вдвоем жить на помойке! И никакого тебе паштета!

Эти разговоры, конечно же, особого эффекта не имеют. Приходится нам с Сашкой подстраиваться и заниматься сексом, когда этот монстр спит. Представляете? Будто у нас дома младенец… Очуметь, в общем.

В остальном все развивается прекрасно. Георгиев ездит в офис, чтобы управлять своей миллиардной компанией. Я сижу дома и пишу свою книгу.

– О чем она? – спрашивает Саша в один из вечеров.

– Обо мне… О тебе… О нас…

– Мм-м… Правда? И что именно ты там пишешь?

– Ну прямо сейчас я описывала наш первый поцелуй на сеновале.

– Серьезно? – оживляется мой темный принц. – Дай почитать. Мне тоже есть что сказать.

И он действительно вносит важные дополнения. Пока делится своими тогдашними мыслями, эмоциями и ощущениями, у нас обоих дико горят щеки. Но мы стараемся сохранять невозмутимость и сплоченно работать. Я долго обдумываю все, что он сказал. Прокручиваю его слова, когда сам Георгиев засыпает. Чувствую такой безумный трепет, который, кажется, не испытывала даже в то рассветное утро на сеновале. Ведь сейчас я точно знаю, что Саша любит меня так же сильно, как люблю его я. Он волновался больше меня тогда, теперь я это понимаю.

Помимо написания книги, в течение дня выделяю время, чтобы заняться «хвостами», которые у меня скопились по учебе.

А еще… Я готовлю для своего мужчины. Утром, в обед и вечером. С огромным удовольствием.

Седьмого января, на Даниной свадьбе, я решаюсь на очень рискованный шаг. Устав наблюдать за глубоко несчастной Людмилой Владимировной, в один момент подхожу к ней, беру за руку и веду на танцпол к Саше. Оба выражают гремучую смесь из эмоций – начиная от растерянности и заканчивая страхом. Но я не сдаюсь. Обнимаю его, обнимаю ее и заставляю их в итоге сомкнуть кольцо.

Вздрагиваем. Натужно вздыхаем. На эмоциях судорожно вцепляемся друг в друга руками.

Уверена, что наполниться слезами успевают больше трех пар глаз. Двое из этих трех слишком сильные, чтобы позволить этой влаге пролиться. Я же оставляю этих двоих на танцполе, как только понимаю, что не оттолкнут друг друга, и ухожу в дамскую комнату, чтобы проплакаться полноценно.

Там меня Саша позже и находит.

– Что ты здесь делаешь?

– Просто скучаю… Захотелось поскучать.

– Малыш… – вздыхает Георгиев, вкладывая в это обращение обожание, которое я способна видеть, слышать и чувствовать. – У тебя красный нос.

– А у тебя – глаза, Минотавр.

Кто кого? Да никто.

Мы не нуждаемся в победе друг над другом. Мы нуждаемся в любви.

В поисках ее и делаем встречные шаги. Прижимаясь к Сашиной рубашке пылающей щекой, прикрываю глаза и с тяжелыми частыми вздохами трусь об нее.

– Спасибо, родной… За то, что сумел простить.

– Спасибо тебе, родная… За то, что помогла эту силу откопать.

[1] Псалтырь, 90:7.