Время для жизни - 2

Глава 4

Все! Закончились вольные деньки!

«Хотя… последние три недели — я не назвал бы их очень уж вольными. Но… по сравнению, что их ждет впереди — некоторая вольность в бытовании хозяйственного взвода — все же ощущалась!».

Приказ о зачислении подписан. Взводы, роты — сформированы и командиры — назначены. Личный состав ознакомлен с приказом по училищу на построении на плацу.

Камылин, рассказывая ему про структуру училища, немного ошибся. А может — у них, на их курсе, чуть по-другому было? Во взводе, куда угадал Косов, было не сорок человек, а всего лишь — тридцать два. Это вместе с замкомвзвода Ильичевым.

Ну — никаких сомнений по поводу правильности назначения сержанта у Ивана и не было. А кому еще занимать эту должность?

Взвод был разбит на три отделения — десять человек в первом, одиннадцать — во втором и снова десять — в третьем. Кроме Ильичева, в их взвод попали еще двое армейских — красноармеец Борисов, и сержант Пилипчук. Из хозяйственного взвода осталось десять человек. Остальные — были распределены в другие роты.

А вот дальше… дальше начиналось не очень приятное. Косов не знал с чьей подачи — Захарова ли, Ильичева… Но его назначили отделенным командиром первого отделения!

«Это — не есть гут! Это вообще — ни хрена не гут! Одно дело — тянуть курсантскую лямку, учиться, работать, нести службу в нарядах, но, при возможности — «сфилонить», «отмазаться» от лишней работы, свалить в «самоход», а то и рюмку тяпнуть. Другое дело — когда ты не просто курсант, а «комод»! И пусть — не велика шишка, но девять «рылов» за тобой внимательно наблюдают, и при любой твоей ошибке — как минимум начнут распиздяйничать, а то и наглеть в открытую. Оступиться тут легко, авторитет… которого еще и нет, в принципе, потерять — проще простого! А вот выправится… получится ли?».

Пока эти «недоросли» сидят тишком — прислушиваются, присматриваются, укладывают в «бестолковках» новые реалии. Нет — далеко не все из них балбесы и разгильдяи. Вовсе — нет! Большинство — нормальные, адекватные парни. Но — стоит завестись «паршивой овце», дать ей слабины… И оглянуться не успеешь, как найдутся «овечьи» последователи, а потом и все отделение — оторви, да брось! И вот все это… не радовало Косова.

«Вот на хрена козе баян, если конь не музыкант?! Ну… мля… Степа! Вот я… улучу момент и выскажу ему все, что думаю по этому поводу! Нет сомнений, что без его участия это назначение не состоялось бы!».

Вторым «комодом» был назначен Борисов. А в третьем отделении — Серега Амбарцумян. Косов сначала удивился, но пораздумав, в душе — согласился.

«Ара — серьезный парень! И не дурак, и спортсмен хороший. Сдержанный, внимательный. Правильный выбор командиры сделали. А вот с ним — не правильный! Не хочу! Не хочу, бля!».

А куда деваться?

— Скажет — на медведя!

Пойдешь и на медведя,

А куда деваться –

Надо, Федя!

— Ты не бузи, Ваня! Все нормально, — втолковывал ему в курилке Ильичев, — ну и что, что — ответственность? И чего? Не справишься, что ли? Справишься! Башка у тебя шурупит, соображает. Если какие-то проблемы с бойцами будут — скажешь, вместе решим!

«Ну… вот это-то — в последнюю очередь, в самом крайнем случае! Самому нужно будет все решать, а то… не авторитет командира будет, а хрен знает что!».

— Да и не будет проблем, я думаю. Сейчас нас в такие шоры возьмут — пукнуть будет некогда! Я краем уха слышал… в лагере будут гайки закручивать… отсеивать случайно попавших. Так что… терпи, Иван. Прорвемся! Будет еще у нас время расслабиться и отдохнуть. И даже может быть — в приятной женской компании! — пихнул его в плечо Степан.

— Слышь… А этот — второй из армейских, где? Ну… Пилипчук? — спросил Косов, — может лучше было бы его поставить отделенным?

Ильичев хмыкнул, покачал головой:

— Не, Ваня… Ни хрена не лучше! Я таких уже видел… Наглая и хитрая хохляцкая морда! Его знаешь кем назначили? Угадай…

— Ну-у-у… если наглая и хитрая хохляцкая морда… Каптером, что ли? — «помараковал» чуток Косов.

— Х-х-а-а! Смотри-ка! Угадал! Точно — каптером! И ведь… не понять как — только прибыл, а у него уже какие-то знакомые здесь, связи… Ты, Ваня… поосторожнее с ним. Я этих хохлов… У нас неподалеку от станицы несколько сел и хуторов хохляцких было. Переселенцы. Так вот… я насмотрелся на них. Я тебе скажу — хохол… это даже хитрее жида! И все какую-то выгоду ищут… А вот девки у них — и правда красивые! И хозяйственные. У меня там в станице… приятель один был. Постарше меня, конечно… Так вот он на хохлушке женился. И красивая, и работящая… всем девка хороша! Но! Родственников еще бы у нее не было! Тогда — вообще — красота!

— А чего — поосторожнее с ним? Он что — постукивает? И кому — комиссарам, или может — особисту? — задумался Косов.

— Да не знаю я! Пока — не знаю! — с досадой поморщился Ильичев, — но я с ним переговорю обязательно! Прикину — чем он дышит. Он хоть и ротный каптер будет… но — все же в нашем взводе будет числиться, а значит — не хер! И по поводу тебя… да и вообще — по поводу отделенных предупрежу!

Им выдали обмундирование. И — опять б/у! Как пояснил Захаров:

— Там, в лагере, Вам предстоит много бегать, ползать, маршировать. Ну какой смысл сейчас вам новое выдавать-то? Порвете, испачкаете, а что-то — потеряете! Нет, все правильно! Вот вернетесь из лагеря и, перед присягой, выдадут уже форму первого срока.

Ага! То есть — даже приказ о зачислении… пока не делает их полностью настоящими курсантами! Вот после присяги — тогда, да!

Еще была новость, которую Косов пока не знал, как воспринимать: командиром их взвода был назначен именно тот старлей, который зачитывал списки перед экзаменами, а потом — читал им диктант. Старший лейтенант Карасев, Юрий Васильевич. Прошу любить и жаловать!

Как-то… не выглядел «старшой» бравым строевиком, которые, как казалось, и должны учить и наставлять будущих командиров в училище. Низковат, рыхловат, брюшко явно начало формироваться, щечки эти… опять же. И губы… этакие… типично… Вот Егора Гайдара напоминает, земля ему стекловатой!

— Да я и сам пока не понял, чего это он в училище делает! — пожал плечами Ильичев, — ему бы… если в армии… Финансистом быть, во! Как раз подходит по внешности. У нас, помниться в полку тоже… подобное чудо было. Только наш — еще и шепелявил. Красный командир, мля!

Но позже стало известно, что Карасев… а какая у него могла быть кличка с такой фамилией и такой внешностью? Ну да… не бином Ньютона! «Карась», конечно же! Так вот, взводный, как оказалось — практически с отличием закончил это же училище несколько лет назад! О как?! Не понятно — как он сдал всю «физуху», но, по слухам — как стрелок он очень даже неплох! А уж разного рода Уставы и Наставления — как «Отче наш!». Еще и тактику читает, кроме военной администрации и делопроизводства.

Как объяснили Семенов с Камылиным, c которыми связи Косов не терял, «Карась» в обычной жизни училища — вполне адекватен, даже мягковат для взводного, «курков» без надобности и причин — не терзает. Но! Как препод — зверь! Вот так даже — Звэр-р-р!

— Зае… замучаетесь вы ему Уставы сдавать! И документацию… все эти приказы, донесения, штабную переписку. Злыдень такой — не по разу всё пересдавать у нас многим приходилось. И это… постарайтесь купить… или — достать как-то все эти причиндалы — канцелярские принадлежности… ручки, карандаши, линейки. И чтобы не абы что… а — получше! «Карась» … он за грамотно и аккуратно оформленные карты, и схемы — многое простить может! Даже и прикроет, если проступок не сильно тяжелый. Хотя… тут еще зависит — кому влетишь. Может и «Карась» не помочь. А так… нормальный взводный вам достался! Не хрен жалеть. Тут и похуже дуболомы есть!

«Ага… нужно иметь в виду. Штабная грамотность, значит, и аккуратность? Бум стараться!».

Командиром роты был назначен капитан Самойлов, Семен Васильевич. Среднего роста, худощавый. Ничего конкретного про него знакомцы сказать не могли — прибыл он в училище около полугода назад, вроде бы из войск, и ничем пока себя не зарекомендовал.

«Ага… темная лошадка. Не есть «гут», но… посмотрим!».

Комбат — Злобин Василий Селиверстович, майор. Невысокого роста, коренастый крепыш, с бритой наголо головой. Бывший кавалерист, от того и ноги — колесом.

— Резкий он, этот майор! Ему под горячую руку лучше не попадаться. И еще… злопамятный какой-то. Так что — делай выводы. Но… что хорошо — курсант обычно с комбатом редко пересекается! Где курсант, а где — комбат?! Но влетать все же — не стоит! — так обрисовал ситуацию Данила Семенов.

А еще — политработники! Политрук роты с забавной такой фамилией — Кавтаськин Геннадий Яковлевич, высокий и худой как жердь. В очках «велосипедами», и волосами длинными, и зачесанными назад. И — старший политрук, комиссар батальона Зимарев Владимир Никитич. Последний всем своим видом как бы располагал к себе — этакий колобок, круглолицый и улыбчивый. Внешне…

«С этими товарищами — нужно ушки держать топориками! Может — нормальные люди… А может — и нет. Мягко стелют — жестко спать!».

Всем курсом их вывезли в лагерь. Огроменная толпа! Были грузовики училища, да и, похоже, привлеченные машины — тоже были. Что-то — многовато техники нагнали. Но это позволило перевезти весь курс… пардон — батальон! За два заезда!

День им дали на обустройство, ознакомление с лагерем, прочую… херомантию. А потом — с места в карьер! Подъем в шесть, утренняя зарядка, утренний туалет, утренний осмотр, завтрак! Б-зд-ынь! Можно выдохнуть. Чуть-чуть!

Завтрак — миска каши… как правило — либо пшенка, либо — перловка. Кусок хлеба с маслом, чай.

И снова — У-у-пя-арё-о-д! Ребятушки-солдатушки!

Хотя — солдатушки — это не про сейчас! Сейчас — красноармеец или — боец. Ну, не важно… Важно — Вперед! А как уж вперед — шагом марш, или — бегом марш! Это замкомвзвода решит, в зависимости от поставленной перед ним задачи! Ага… занятия — до обеда! А обед — в час дня! Сука… пять часов — при активной… очень активной! Физической деятельности! Это — много! Жрать хотелось — как… не знал Косов, какое определение этому чувству дать. Слов не хватало!

Занятия были разнообразные. Строевые, к примеру. На плацу. Одновременно пару взводов — поднимали пыль на плацу, а еще пара — маршировали по окрестным проселкам, браво распевая песни. Итого — одна рота занята общественно-полезным трудом!

Или — физподготовка. Это — в спортгородке. Так же — два взвода потеют на турниках, брусьях и прочих пыточных инструментах, а еще парочка — колесит рысью вокруг лагеря по другим проселочным дорогам, обретая великолепную выносливость и замечательный аллюр!

А еще была огневая подготовка. Нет, они не стреляли. Нечем было. Винтовки были, и в достаточном для проведения занятий количестве. Но — все винтовки были — охолощенные. А вот разборка-сборка… до тошноты! И хором еще… мать их! Это что за пионерлагерь «Светлячок», а? Так-то — зачем? Хором — разбирая взводом учебные винтовки — называть ее составляющие! Нужно было не быстрее, и не медленнее — а всем вместе, в одно время! Делай — раз! Делай — два! И да — название детали, вслух и громко. Но — не крича. Зачем тут кричать?

«Синхронное плавание, мать его!».

На вопрос Косова к сержанту — «Зачем? И, главное — нахуя?», Ильичев почесал затылок, подумал:

— Я так понимаю… им не важно — как мы умеем разбирать и собирать винтовку. И даже не важно, за сколько мы это сделаем сейчас. Им важно, чтобы мы последовательность действий знали — на зубок! Чтобы ночью разбуди тебя — а ты ответил: первое — то, второе — то, третье — то! Как это… Методика, вот! Мы ж бойцов должны всему этому научить. Ну разберешь ты ее за несколько секунд — а что бойцы поймут-то? А ты — привык вот так быстро-быстро разбирать-собирать… А по-другому — не умеешь! Вот… последовательность действий, с одновременным поименованием частей и механизмов!

Еще… еще была читка Уставов. Вдумчиво, тщательно проговаривая и вслух, и про себя! К примеру, «Карась» мог поставить в торце стола для приема пищи, за которым и происходило «действо», одного из бойцов взвода и заставлял его читать вслух, с выражением. Меняя периодически чтеца, когда тот начинал хрипеть. Останавливая чтеца, и задавая вопросы выбранному из взвода индивиду — «Повтори! Что понял?».

После обеда… первое, второе, компот!

Роты менялись местами занятий. Особенно было «приятно» после обеда — бегать… или — кувыркаться на турнике!

До взвода от роты ежедневно заступало в наряд. Здесь и дежурный, и дневальные по роте; по два человека — на ротную кухню, в помощь повару; хозработы — каждый день и не менее пяти человек от взвода! Оказалось, что хозвзвод выполнил далеко не все нужные работы. Хотя… такая орава молодых балбесов… Ломалось — все и постоянно! От кроватей, до жестяных длиннющих умывальников-желобов. Туалеты — тоже периодически требовали починки. И прочее имущество тоже!

Потом — наряд на КПП. Трое постовых и разводящий.

«Хотя… какое на хрен КПП, если забора по периметру лагеря — нет?».

Парные патрули в дневное и ночное время вокруг лагеря! Вот где лафа! Знай броди себе с сослуживцем по окрестностям, озирая родные просторы. Но это — поняли не сразу и не все. А в дальнейшем — за этот вид наряда велись изощрённейшие интриги!

До хрена, в общем, народу заступало в наряд. До хрена!

Ужин — в семь вечера. После ужина — приведение в порядок территории роты и расположения взводов. Стирка и починка обмундирования. И снова — уставы, уставы, уставы… «Карась» же на их взводе, блядь!

А еще — политзанятия. Ежедневно, практически! Не менее часа. Когда — утром, но чаще — вечером. Политрук роты Кавтаськин оказался очень интересным лектором! Явно не дурак и штампами не сыпал. Выдав курсантам очередной ворох информации — как про внутренние дела, так и о внешнем положении, внятно и доходчиво мог ответить на вопросы. А обсуждать товарищам курсантам — было чего! Конфликт на Халхин-Голе продолжался. Где-то далеко громыхало не на шутку! Но… по понятным причинам, как раз по этому вопросу Кавтаськину сказать было… не то, что совсем нечего, но… в основном все те же передовицы газет. Но, к удивлению Косова, даже такая, довольно куцая информация, курсантами воспринималась — нормально. Мотивирована нынешняя молодежь хорошо. И эта агитационная накачка тоже делала свое дело. Не фанатики курсанты, но — за дело Ленина-Сталина порвут любого, как Тузик грелку!

К концу первой недели Косов думал, что «все, сейчас помру!». Потом оказалось — «да вот ни хрена не помирается, что-то!». А еще через неделю… поймал «дзен»! Когда стало казаться, что и жрать как-то не сильно-то и хочется… легкость в теле какая-то образовалась.

«Правильно Камылин тогда говорил — вроде бы ешь, а какать — нечем! Усвояемость пищи организмом — близка к ста процентам! Ну… давно уже известно, что курсант, или солдат, может переварить все! Даже камни и железо. Любую дрянь. А крайней степенью отравления у курсанта является понос! Ну… это уже совсем что-то ядовитое нужно съесть!».

И занятия эти… идут фоном. Похудел вот только… похоже. Так как поясной ремень стал болтаться, а болтаться ему, ремню этому — никак нельзя. Не по Уставу ему, ремню этому — болтаться! Чревато это для владельца ремня!

Все происходило настолько галопом, что даже познакомиться толком с парнями со взвода — не выходило. А когда? Вечером? Ага… вечером — все думки только о том, чтобы до «шконки» добраться, да перед этим брюхо водой залить, чтобы — не урчало так громко. Благо кипяченной воды в бачке, возле взводной палатки было вдоволь!

Х-м-м… еще одна головная боль наряда по кухне — мало помощи повару; мало чистки картофана на всю «банду»; мойка посуды, котлов и бачков; мало того, что за день они вдвоем перетаскивали с реки не менее тонны воды, так еще и каждому взводу нужно было накипятить сорокалитровый бачок питьевой воды ежедневно!

Не сказать, чтобы Косов втянулся… Нет, было по-прежнему тяжело, но, когда уже третью неделю — тяжело, вроде бы и… привыкать к такому начинаешь. Человек же — он хуже таракана! В смысле — лучше, по приспособляемости.

Косов старался тянуть лямку, занимался, как и все. Но — не переставал думать головой — как это лучше сделать? А вот это… а теперь? Своих подчиненных не напрягал. Пока — вообще старался не командовать. Просто… первым вставал, первым шел на построение, ни словом, ни делом не показывал недовольства тем или иным распоряжением или приказанием. Это было нелегко, иногда и желваками приходилось поиграть. Но! Прежде, чем командовать — научись подчиняться!

На очередных занятиях по строевой подготовке — опять выделился. Ну — так получилось! «Не виноватая я! Он сам пришел!». Когда их уже изрядно погоняли взводом, к проводящему занятия Карасеву подошел капитан Кравцов, который также был направлен в летний лагерь. Они принялись что-то негромко обсуждать, и Карасев скомандовал заниматься «по-отделенно». Получив распоряжение, Косов отвел свое отделение чуть в сторону, построил в одну шеренгу и осмотрел.

Все же у него был бонус из будущего, по сравнению с остальными курсантами. Там он, в составе «коробок» училища трижды принимал участие в параде 7 ноября в Севастополе. А это, на минуточку, не просто — вышли, встали, и прошли! Тренировки парадных расчетов — не бык чихнул! За полтора месяца начинались. И проводились с утра и до позднего вечера. Сначала — на училищном плацу, потом, когда «коробки» сформированы — на военном аэродроме, уже в составе всех рот парада. И две, а то и три ночных репетиции — непосредственно на месте парада! Далеко не все могут быть «строевиками», ох — не все! Человек может долго и упорно ходить строевым, но! Здесь и телосложение играет роль, и рост, и даже — длина ног. Точнее — правильные пропорции тела.

Был у него в училище хороший приятель. Грамотный и дисциплинированный курсант, хороший спортсмен-гиревик… Но! Ноги короткие, а тулово — длинное; шеи — почти нет; и — сутулый. Его — как не тренируй, красавца-гвардейца не выйдет! Вот так и формировались парадные «коробки» училища — когда безжалостно отсеивали непригодных, «не форматных» курсантов. Чтобы со стороны смотрелись — ух! Чтобы девушки и женщины, кто помоложе — кипятком писялись! Вон какой отбор в кремлевский полк! Они что — лучшие солдаты? Нет. Они — самые лучшие бойцы во всей «Непобедимой и Легендарной»? Опять же — нет! Но — они как солдатики из одной коробки: рост, вес, телосложение… Даже на морду и то — довольно похожие. А там… там и растяжка — как у балерины Большого театра. От них в училище, конечно, такого не добивались, но все же!

Так что… принципы подготовки — он помнил. Пусть это тело никогда и не занималось всем этим, но — будет тренироваться вместе со всеми!

— Так… начнем с того, что построимся по росту. Правильно построимся! А не как… бык поссал. Если смотреть в горизонтальной проекции! Сомкнуться в шеренге! Теснее, почувствуй локоть соседа… Так… Слушай мою команду — На-пра-фу! Раз-два! Хреново… Но ничего, бум заниматься! Головные уборы снять! Капинус! Команды не слышал? Пилотки снять, я дал команду.

Косов прошел вдоль курсантского строя. Отошел чуть подальше, присмотрелся:

— Алешин! Встань вторым в колонне! Т-а-а-к… Ага… Гончаренко, поменяйся местами с Гиршицем. Вот, так правильнее… Курбатов! На два человека назад!

Постепенно Косов построил отделение по росту правильно.

— Нале-фу! Разве я давал команду — надеть головные уборы? Нет? Снять пилотки… Сейчас, товарищи курсанты, Вы стоите действительно по росту. Правильно стоите. Но! Чтобы не испортить внешний вид строя в целом, каждый должен правильно носить головной убор! Как положено! И все — одинаково! Смотрим на меня… Надели пилотку… Не надо ее заваливать на затылок, это — не тюбетейка! И натягивать ее на уши — тоже не надо! Вы же не пленные румыны, а курсанты, будущие красные командиры! Вот так… смотрим на меня! Потом… прикладываем кисть вертикально ко лбу, первый сустав большого пальца опирается на кончик носа. Гиршиц! Вертикально кисть держим, пальцы не сгибаем. Вот так… ровняем вертикальный наклон головного убора. Указательный палец — должен упираться в звездочку. Понятно? Нижний край пилотки — два пальца от бровей! Не три, не пять… и не один!

— А что — нельзя немного на сторону завалить? — это Капинус… будущий армейский щеголь.

— Можно. Если патруль не заметит. И! Только вне строя! В строю — носить головной убор — как положено! Дальше… все знают, что такое команда смирно и как должен стоять военнослужащий по этой команде? Знаете? Ну что же… Смир-р-на!

Косов снова прошел вдоль строя. Хмыкнул, почесал кончик носа.

— Так… показываю! — вытянул перед собой правую руку, — Делай как я! Правую руку вытянули вперед! Пальцы выпрямлены, даже — чуть напряжены! Большой — прижат к указательному! Правильно… Теперь сгибаем суставы пальцев, кроме большого… до третьей фаланги. Ее — не сгибаем! Алешин! Не в кулак пальцы сжимаем, не в кулак! Вот так… должно быть!

Он прошел вдоль строя, демонстрируя кисть.

— Вот… Большим пальцем и согнутым указательным… чуть прихватываем боковой шов шаровар. Так и держим! Запоминаем, как должна лежать рука. Гончаренко! Руки в локтях не сгибаем! Прямо держим! Правильно…

Так он и правил строевую стойку курсантам. Голова, подъем подбородка, плечи, грудь, спина… задница! А куда без нее? Это же не инста-модели в будущем, которые наоборот — попы отклячивают! Это — курсанты!

Ноги, носки ног… Так и провел все занятие, не переходя непосредственно к строевому шагу, а тем более — маршу.

— Запомните, товарищи курсанты! Вот такая строевая стойка — правильная!

А в голове — как будто все было только вчера:

«К торжественному маршу! (Шух-шух-шух-шух — это командиры подразделений, а за ними и знаменная группа занимают положенные дистанции!). Пар-а-а-д! Смир-р-на! На двух линейных дистанции! Первая рота — прямо! Остальные — на-пра-а-фу! На-пле-е-чо! Равнение — на пра-а-а-во! Шаг-о-ом… арш!».

И только шурш-шурш-шурш… над стихшей площадью! А потом — оркестр! «Славянка»! Дрожь по телу! И скулы стиснуты, что аж сводит! Трепет по всему телу! Мурашки по спине — сверху — вниз! И только косят, косят курсанты… держа линию в шеренге!

А потом… после парада, когда командиры распускают коробки… и «курки» — гордые такие! Фланируют по Большой Морской и Нахимова… Девчонки… Э-э-х-х…

Мелькнуло в голове:

«А вот трепотня же все — что, дескать, парадные сабли — тупые! Сам видел, как у одного курсанта… связиста, кажется… ассистента — кровь по щеке сочилась! Видно, саблю прижал сильно по команде — «Смирно!», а там же — шаг четкий, толчками по всему телу отдается, порезался! Вот у нас в училище, да — палаши у ассистентов. Те и правда — тупые-раступые! Палаши, не ассистенты. Хотя и те тоже, бывало…».

— Ты чего там сегодня… на строевой? Гонял отделение, говорят, — спросил у него вечером, умываясь перед отбоем Ильичев.

— Я? Гонял? Да ничего подобного! Я их даже строем не водил! Стойку ставил, это так. А гонять — не гонял! — удивился Косов.

— Да? Карасев говорил, что Кравцову, дескать, понравилось! Будет время — покажешь!

— Угу… если будет время… тьфу! — Косов отплевывался от зубного порошка.

Прошло торжественное построение, или даже митинг, по поводу завершения конфликта с японцами. Выступали командиры и политические руководители. Вечерами — «разбор полетов» на проводимых политруком политинформациях.

«Нет, так-то — дали по зубам самураям, и это — правильно! Другое дело — какой ценой? Да даже… не в этом дело. Результат — есть. Но вот какой он? С одной стороны — «джапы» убедились, что — «да ну его на хер!», и поэтому — будут сидеть на жопе ровно. Всю войну будут сидеть. И это, без сомнения — хорошо! Но… с другой стороны… этот результат — не он ли стал причиной «шапкозакидательских» настроений в преддверии и в первый период Зимней войны? Там же… и Польский освободительный поход, такой — успешный вроде бы… Хотя… у нас там, после Халхин-Гола — такие разборки пошли, такие головы полетели… И что? А потом — финны, и снова — морда в крови! И опять — был разбор, а в сорок первом — опять кровавые сопли, да по всем стенам… Что же такое? Ни хрена не понимаю. Да и не помню ни хрена, как там было! И как тут советы Вождю давать? Не… не будет советов Вождю, не будет!».

Три дня… максимум — четыре! И гимнастерка на спине и подмышками — белая от пота и коркой соли неприятно царапает. А значит — перед отбоем нужно успеть постирать ее в умывальнике, пусть и холодной водой. А сушить — негде, только в палатке на спинке кровати. Утром — влажная, волглая, холодная. Но — ничего — через пару часов — высохнет прямо на теле! Сама!

Месяц… Даже меньше месяца — и вроде бы — втянулись. За этот время ушло всего пятеро, как говорят. Со всего батальона. Сам Косов — не видел, сержант сказал.

«Ну а что… не все, видно, представляли — что это такое! А может решили — не, не мое это, ну его на хрен!».

По утрам возле умывальника — толкотня, а посему Иван взял себе за обыкновение вставать за двадцать минут раньше подъема, вместе с сержантом Ильичевым. Тому — положено так, как «замку». Дневальный будит. А за двадцать минут — можно не торопясь умыться, одеться и уже свежим, и бодрым встречать — «Рота! Подъем!».

— Как же ты гнусно выглядишь… товарищ отделенный! — зевая до вывиха челюсти, простонал Капинус, — все люди, как люди… несчастны, в горе… по причине подъема. И только ты… свежий и бодренький… как огурец, только что с грядки сорванный. Утром, по росе еще… Аж смотреть противно!

— Да ты поэт, Капинус! Стихи писать не пробовал? Вон как красочно описал! — «похоже с этим товарищем будут проблемы… на роль неформального лидера претендует!».

— Поэт… не поэт. Пойду я… у-э-х… еще что-нибудь… опишу. Точнее — описаю…

И опять утро, и опять — ранний подъем.

«А утрами-то уже… свежо! Ух как! Ну да… конец августа. И иней уже утрами на траве. Вот так всегда — и в училище так же было, как помнится… Когда занимаешься тяжелой и, вроде бы, однообразной работой. День тянется-тянется… как резиновый, и никак не кончается. А назад посмотришь — оп-па-на! А уже четыре недели — как корова языком! И вроде — незаметно так…».

— Привет! — приткнулся рядом к умывальнику Ильичев.

— Дарова! — с щеткой во рту разговаривать не очень-то…

— Ты эта… военврача видел, а?

«Ну да… кто ж ее не видел? Единственная женщина в лагере! Нет, так-то… не предмет страсти. Ей лет сорок пять уже. Но… видно, что раньше женщина была — очень красива. И черты лица, и фигура. Да она и сейчас еще… если со спины. И спереди — очень симпатична, но — годы уже видны. И волосы — с проседью в тугой косе, которая на затылке каралькой. Пилотка из тонкого сукна, шегольски так — чуть на бок! Вообще — приятная женщина, но — строга! Хотя… форменная юбка чуть ниже колена зримо облегает бедра… особенно — при ходьбе. Приятно смотреть на нее, когда идет. И гимнастерка… Так! Мля! Ваня! Не туда думаешь! Товарищ военврач второго ранга — это командир, а не что-то иное!».

— Эх… ей бы лет двадцать скинуть! Да пусть десять! Какая дама, а, Ваня! — продолжал «токовать» рядом Ильичев.

— Ты эта… товарищ сержант! Прибери свои кобелиные мысли… И сам себя накручиваешь, и меня с панталыку сбиваешь. Что — кровообращение пошло по малому кругу, да?

— Это как… по малому кругу? — удивился Степан.

— Ну — когда кровь циркулирует по маршруту «хуй-голова»! Ни на что другое ее уже не хватает!

Ильичев хохотнул:

— Эт-да… Есть такое дело. Нет, все же ты прав! Надо по возвращению в пельменную заглянуть. Надо! Хватит там вызревать… некоторым.

— Копи любовь, Степа! Копи любовь! Вот накопишь побольше… этой любви… и выплеснешь на красавицу из общепита!

Ильичев заржал:

— Ой и выплесну! Еще как выплесну! Кстати… может… может у нее подруга есть, а? Не надо поинтересоваться, Ваня? — и в бок еще пихается, жеребец стоялый.

Косов задумался.

«Так-то… после моих красавиц… да на подобных дам? М-да… А шо делать? Шо делать?! Проблема-то… вызревает, ага! Это ж уже… больше полутора месяцев. Как не сублимируй тут… в физическую активность… но психологию куда деть?».

«Вот многие утверждают, что военные тупые, озабоченные самцы! И ведь не поспоришь — примерно так и есть. Но! Почему они такие? Да просто потому, что много времени им приходится проводить вдали от женского пола. А как известно — «Женщины без мужчин дурнеют, мужчины без женщин — глупеют!». С чего бы это военным быть особо умными, когда — то учения, то лагеря, то — командировки всякие… в места, где женщин мало, либо их вообще нет? Поэтому военные так любят женщин! «И жить торопится, и чувствовать спешит!». И ныне, и присно, и во веки веков! Аминь!».

— Ну… Степа. Ты, в общем-то, правильно сказал тогда… такие женщины и не в моем вкусе тоже. Но… Не блуда ради — здоровья для! Здоровье для красного командира — вещь архинеобходимая! Для страны, прежде всего! Поэтому… как будущий командир… более того — как комсомолец… я не могу допустить урона обороноспособности родной страны!

— Вот это ты сейчас задвинул! Мощно! — опешил приятель.

— Задвинул, не задвинул… по сути — прав! Но! Если ты, возможно и найдешь способ вырваться из училища после возвращения… То мне-то как быть? Кто меня выпустит? Для первого курса увольнение — чудо! А уж тем более — с ночевкой…

— Ну журись, казак! Чего-нибудь придумаем! — хлопнул его по плечу Ильичев.

В конце августа снова весь батальон построили на плацу. В строю шушукались, но… Командиры — молчали.

«Так, так, так! И чего же нам сейчас доведут? Немцы… Польша? Или… рано? Тогда-то… то есть — там, у нас… точно было — первое сентября! А здесь? Что?».

Комиссар батальона, помогая себе резкой отмашкой правой руки, довел до личного состава… судьбоносное — Пакт! Он говорил что-то еще про дружбу народов, взаимные интересны стран, торговое партнерство… Потом перешел на зловредных капиталистов Франции и Великобритании, а Косов стоял и пытался вспомнить…

«А у нас там — когда это произошло? Тоже в конце августа? Или раньше? Хотя… да какая на хрен разница — события-то всё те же! И через несколько дней… начнется! Нас пока это не коснется… хотя… западный освободительный поход! Он когда был? В конце сентября вроде бы? Ладно… здесь и сейчас — мне это не важно. У меня сейчас своя программа-минимум!».

«А по ночам уже… холодновато! Прямо вот… ощутимо! И ботинки ни хрена не просыхают за ночь, и форма, с вечера постиранная — пиздец какая мокрая и холодная утром!».

Пошли дожди и сразу же пребывание в лагере стало куда как менее комфортным. Им выдали бушлаты. Точнее… если быть точным — это называлось курткой ватной, но в будущем — именно бушлаты. Ильичев сказал, что, вообще-то — это один из видов обмундирования технических служб или артиллерии. Откуда командование училища добыло эту форму — до них не довели.

В палатках было зябко, а потому бушлаты все использовали по ночам в качестве дополнительного одеяла. Так себе затея! Бушлаты тоже в течении дня намокали, были тяжелыми, и тепла не держали. А уж амбре какое стояло по утрам в палатке, бля… даже слов нет! И сырость, и вонь портянок, ароматы мужского пота, и… другое тоже было. Курсант, он же тоже человек, он же себя во сне не контролирует! Дышит не только ртом, или носом. Выдохи были. Особенно это ощущалось, когда после умывания на свежем воздухе, снова в палатку заходить приходиться. Глаза режет, блин…

Потом привезли печки-буржуйки, по две на каждую взводную палатку. Стало получше, покомфортнее жить. В связи с такой мерзкой погодой, стали проводить больше занятий по изучению уставов и наставлений, по огневой подготовке — в плане изучения матчасти. К винтовке добавились пулеметы — «Максим» и «Дегтярев пехотный». Все это проводилось во взводных палатках, куда затащили грубо сколоченные из досок столы.

Уставы и прочее Косову давались на удивление легко. Может оттого, что они сейчас написаны более человеческим языком, без многочисленных канцеляризмов будущего? Там же… подчас необходимо было тупо заучивать некоторые фразы, до того они звучали «дубово» и резали по первости слух. По первости… потом, когда привыкнешь — эти зубодробительные конструкции — сами собой на языке складываются. И вот тебе уже вроде все понятно, а окружающие гражданские морщат лбы, пытаясь понять — что ты сказал.

С оружием тоже было интересно поковыряться.

Как-то сразу стали проявляться особенности восприятия нового у разных курсантов. К примеру, тот же Юра Гиршиц, как и Косов — влет усваивал Уставы и наставления, но куда хуже — сборку-разборку оружия. Виталий Капинус…

«Долбанный литовец! Какого хрена его занесло в Сибирь? Будет мне головная боль с этим блондином! Хотя… по-русски он говорит чисто, без какого-либо акцента. Позже нужно поинтересоваться — может он не из Прибалтики, а здешний уже, сибирский литовец?».

Так вот… Капинус — одинаково ровно «поглощал» знания — и теорию, и практику. Без провалов, но и без особых успехов. Ровно так.

Крепышок Алешин — примерно так же, как и Капинус, но все же руками у него получалось получше, чем головой, пулеметы у него — как будто сами разбирались и собирались. Юморной хохол Гончаренко — тот откровенно плавал в бумажных знаниях, да и с «железяками» у него было тоже неважно. Остальные курсанты — кто так, кто — эдак…

Нарисовалась проблема откуда Косов уж точно не мог ожидать. Его приятель Степа с самого начала стал проявлять неприязнь к курсанту Гиршицу. Это не переходило в какие-то агрессивные формы, все же сержант был не дурак, и реально оценивал свое положение командира. Но вот «подколки» и «подкусывание» Гиршица на построениях или вне строя — были заметны. Прищуренный взгляд, ухмылочки, саркастические замечания…

— Степа! Ты чего к Гиршицу привязался? Чем он тебе не угодил? — вечером, после отбоя, они стояли, курили под навесом у ротной кухни.

— Да ничем он мне не угодил! — хмыкнул Ильичев, — а чего я то? Курсант, как курсант…

— Ты это… Степа. Чего ты напыжился? И не юли, видно же, как ты его при каждом удобном случае ущемляешь. То в наряд сунешь неудобный, то шуточки какие-то на построениях. Сержант! Это — мой курсант, моего отделения, и я не понимаю, чего это ты так на него взъелся?

— Да успокойся ты! Нужен мне больно этот жиденок! — сплюнул в сторону Ильичев.

«О как! А Степа-то оказывается — антисемит! Вот уж — неожиданно как! Хотя… Ильичев же — из казачков. А там к этому пресловутому вопросы отношения такие… неоднозначные! Или даже — как раз-таки — однозначные! Испокон веков!».

— Ага… вот оно как… получается. Степа! Вот скажи мне как… — «а как сказать? другом он мне пока не стал. Приятель — да! Но не более… пока!», — скажи мне… как электрик — электрику! Как… гинеколог — гинекологу!

Ильичев фыркнул дымом и расхохотался:

— Вот, Ваня, ты как всегда — как чё ляпнешь, так и… хоть стой, хоть падай!

— Ты не смейся… балбес. Вопрос-то серьезный! Чего ты к нему, к Гиршицу этому, так неровно дышишь? — придвинувшись к Ильичеву поближе, негромко спросил Иван.

— Серьезный вопрос у него…, - протянул сержант, но вроде бы — смутился, — да знаешь… я даже и сказать толком не могу. Ну… не нравится он мне. Какого хрена он вообще сюда поступил, да еще и в мой взвод попал! Этим… ему нужно было — вон, в мединститут поступать, на зубника. Или — в педагогический, на худой конец!

Бытовой антисемитизм он, падла, очень живучий. Его и там, в двадцать первом веке до конца не искоренили. На что уж и большевики старались, и потом — культурно старались изжить. Но… чуть тронь человека вроде бы культурного, поставь в рамки сложной ситуации… и снова вылазит — «Если в кране нет воды…».

— Степа… Вот скажи мне… Тебе часто приходилось иметь дело с евреями? — постарался проникновенно спросить Косов.

— Ну да… приходилось, — задумался Ильичев.

— Нет! Не так. Я спросил — часто ли тебе приходилось иметь дело с евреями. А ты мне во ответ — ни бе, ни ме! Часто, спрашиваю? Много с ними общался? — добавил упорства в голов Косов.

— Ну-у-у… ну как… ну было несколько раз, да! — кивнул сержант.

— То есть — несколько раз, да? И что, в эти несколько раз — они тебе показались жадными, сволочными, хитрыми? Подставляли тебя? Или других подставили?

— Ну да… хитрые, да и жадные тоже. Дела с ними иметь… не стоит!

— А вот… ты уверен, что во всех этих случаях — это были именно евреи? Не армяне, к примеру, не хохлы, или — прочие какие греки… А именно — евреи?!

Ильичев задумался, достал другую папиросу, прикурил:

— Не… ну как! Пару раз то — точно жиды были!

— Ага… то есть получаем: ты неоднократно встречался с мудаками, но только пару раз с уверенностью можешь сказать, что в данных случаях «насолили» тебе именно — евреи. Так?

— Ну… выходит, что так, — уже менее уверенно ответил Степан, — ты, вообще, к чему это ведешь?

— Веду я, друг мой Степа, к тому, что не хрен судить о людях… всех людях определенной национальности — по двум встреченным тобой мудакам. Я вот… я вот сходу могу назвать три… а то и четыре случая, когда полными мудаками были сволочи с фамилией — Иванов. Понимаешь, Степа — полными мудаками! Конченными! Таких… только вон — в речку, с камнем на шее. Ничего их уже не исправит. Или вон… наш каптер по фамилии — Пилипчук. Кстати, а где эта морда? Покрутился тут недельку и куда-то уже сдулся, скотина хитрожопая!

— Обрати внимание, Степа, — продолжил спич Косов, — Пилипчук, сука хитрая, сдулся из лагеря, чтобы сопли тут на кулак не собирать, ноги на строевой не отбивать, или марш-броски по грязи не наматывать… а жиденок, как ты сказал, Гиршиц — здесь! Вон он, сопит сквозь сопли на своей «шконке». И кто тогда тут жид? А, Степа?

Ильичев молчал.

— Видишь, Степа, как интересно получается… и жид — вроде такой же как мы, а сука Пилипчук… в училище, в теплой каптерке.

— Ты это… Пилипчук — хохол! Ты с остальными — не равняй, — нашел аргумент сержант.

— Степа! Ты себя сейчас вообще слышишь? То ему жид — не нравится, то теперь уже — хохол Пилипчук. То есть — жиды и хохлы — все суки поголовно? А что тогда делать с Гончаренко? Вон он, тоже хохол и здесь, с нами? Степан… я к чему веду-то… в каждой нации — есть нормальные люди, их больше. А есть — суки и мрази… мудаки. Их — меньше. В каждой нации, Степа! И среди русских есть много таких козлов, что… Так что… не надо человека судить по его нации. Я, Степа… я так скажу, если человек — нормальный человек, то мне по херу, кто он там по паспорту… Хоть нанаец! А если мудак… то… мудака в рыло бить надо, и по херу кто он там…

Косов чего-то раздухарился.

— И еще скажу, Степа… если до тебя нормально не дойдет. Подумай вот о чем… ты — комсомолец, герой, курсант военного училища. Командиром будешь. А если дойдет до начальства, а еще хлеще — до политруков… твои придирки к Гиршицу… или еще к кому, по вопросу национальности. Это, Степа, может крайне хреново сказаться на твоей, прежде всего, судьбе. Великодержавный русский шовинизм! Вот как это называется. И с этим, Степа, сейчас очень сильно борются. Очень сильно. И, в общем-то — правильно делают. Как бы… по башке за такое не получить. Больно будет! Ладно… ты парняга уже взрослый… чего я тебе буду кашу разжёвывать? Только помни — не все русские одинаково полезны. И не все евреи — жиды! Среди других народов… жидов тоже — хватает!

Пару дней после разговора Ильичев его сторонился. Был задумчив. Но к Гиршицу более — не цеплялся. Просто старался не замечать его.

Постепенно из аморфной массы разных молодых людей стали складываться коллективы. Коллектив отделения — более плотный, коллектив взвода — по рыхлее, но тоже стали образовываться его контуры. С коллективом роты — было сложнее, там все не так быстро и складно. Совместное проживание, несение тягот службы и бытовых неудобств, оно… ага, сплачивает. Только нужно побольше, этого — совместного проживания.

Сначала Косов сам, личным примером, так сказать, потом — вместе с отделением, а потом и уже взводом, стали оказывать помощь друг другу. Во всем — в учебе, в физической и строевой подготовке, в несении нарядов. Казалось бы — чего непонятного — вечером помочь натаскать воды кухонному наряду. Не десять раз двоим за водой сбегать, а — по разу десятерым парням. И та же чистка картошки на следующий день! Толи двоим полночи сидеть над бачками, толи десятерым — работы на полчаса! И ведь хочется — «забить» на это дело, поваляться на койке перед отбоем, погреться у уютной «буржуйки», но! В следующий раз — хрен кто тебе придет на помощь! Так что… поднимай жопу и вперед, таскать воду, чистить картошку, отмывать туалет.

Погода продолжала — не радовать! Дожди шли — то сильнее, то — послабее, но все равно — холодно, сыро, очень мерзопакостно! Ну и настроение — под стать.

Вечером, в очередной раз помогая наряду чистить картошку, в задумчивости Косов затянул:

— Черный ворон! Что ж ты вьешься

Над моею головой?

Ты добычи не дождешься –

Черный ворон — я не твой…

Пел тихо, больше для себя — создавал фон настроению. Когда он смолк, Капинус протянул:

— Чего-то ты, отделенный, белогвардейские песни поешь…

«О как! Вот так, блядь!» — опешил Косов.

— Ты, Капинус, с чего взял-то, что эта песня — белогвардейская?

— Ну так… казачья же песня. А казаки кто? Беляки!

— Виталя, Виталя… вот ты сейчас попал пальцем в небо! Даже я бы сказал — в жопу пальцем ты попал. Песня эта была известна задолго до Революции и Гражданской войны. И пели ее не только казаки, много кто ее пел. Да и с чего ты взял, что казаки — беляки? Не меньше половины их с самого начала воевали за красных. То есть — за большевиков. Вон — «замок» наш, Ильичев — из казаков забайкальских. Спроси у него — сколько казаков в красных партизанах против белых повоевали. Или вон — старшина Захаров! Тот из кубанских казаков, из пластунов. С самой Революции — за большевиков. Всю Гражданскую прошел. Так что… ты бы, Капинус молчал, если ничего умного сказать не можешь! Или фильма «Чапаев» не видел? Там же Василь Иваныч тоже «Ворона» напевает!

Капинус сначала пытался что-то сказать в возражение, но потом примолк и сидел насупившись.

— Правильно, Косов, ты его срезал! Правильно! Глупость ты, Капинус, сказал. Вот не будь я замкомвзвода… я бы тебе вдарил, за такие слова! Ох и вдарил бы! — «как-то незаметно Ильичев подошел, в потемках!».

— А спел ты, Иван, хорошо! Душевно спел! Я тоже эту песню очень люблю! А еще что-нибудь знаешь, из таких…, - обратился Ильичев к Косову.

— А как же… Только вроде бы уже отбой был! Не влетело бы нам, товарищ сержант…

— Да не… мы тихонько же…

— Ну ладно…

— Ой, то не вечер, то не вечер!

Мне малым мало спалось.

Мне малым мало спалось,

Ой да во сне привиделось…

— Так, товарищи курсанты! А что это вы после отбоя не спите? Картошку чистили? Ну да… дело хорошее — товарищам помочь. Только картошка почищена, и команду отбой нужно выполнять! — «как-то незаметно «Карась» подошел! Хорошо, что хоть допеть успели. Или — он дал допеть!».

— А Вам, товарищ сержант, нужно ответственнее подходить к соблюдению подчиненными распорядка дня! Имейте это в виду! — сделал Карасев замечание сержанту.

— Есть, товарищ старший лейтенант! Виноват, больше не повторится! — вытянулся Ильичев.

— Я же говорил тебе… А ты — давай споем, давай споем! — бурчал негромко Косов, возвращаясь в палатку.

— Да ладно… Потом, как-нибудь споем, когда никто мешать не будет! — отмахнулся Степан.

— Степа! Не слышал, что там командиры говорят — когда лагерь сворачивать будут? — поинтересовался Косов у Ильичева, — это же не занятия, а какие-то игры на выживание! Дожди хлещут и хлещут. Холодища и слякоть… какие уж тут занятия? Ни строевой, ни физической подготовки. Народ болеть начинает, с соплями все по колено!

Так оно и было. Подвела погода, сорвала все планы руководства училища по проведению курса молодого бойца. Оно, конечно, можно днями сидеть по палаткам, изучать уставы, и оружие, но комплекса занятий — уже не получиться. И «сопливых» в палатке медицинской уже полно, и даже пятерых уже увезли в город, в санчасть или госпиталь. У тех — что-то серьезнее, чем просто простуда. Фурункулез у бойцов попер массово — сырость, холод, грязь делали свое дело.

Ильичев сам шмыгнул носом, потянул с силой воздух, пытаясь раскочегарить почти погасшую папиросу:

— Да-а-а… споры и ругань стоит! Военврач требует прекратить все эту богадельню и вывозить батальон в казармы. А комбат — боится «нахлобучку» от начальника училища получить. Курс подготовки-то фактически сорван! В прошлом году, говорят, лагерь стоял почти до середины октября. А сейчас — только сентябрь за середину перевалил.

— И что?

— Да хрен их знает! Титьки мнут… отцы-командиры! Все думают — вот-вот и погода наладиться… Ладно, Ваня! Наше дело телячье — обгадился и стой, жди, пока подмоют…

«Ну и хули ждать? Мы чего здесь… в Павку Корчагина играем? Узкоколейку строим? Так — нет же! Там народ ради дела страдал, а здесь? Вывези батальон в казармы, и занимайся тем же самым — хоть до посинения! Плац — есть, учебные аудитории — есть, спортгородок — есть! Но там хоть у курсантов будет возможность помыться по-людски, форму просушить, спать в тепле, в тепле же и прием пищи осуществлять… М-да… долбоебизм и перестраховка — а ну как начальник комбата на «притужальник» возьмет? А то, что… еще недельку так… и половину нужно будет в госпиталь везти… так за здоровье личного состава отвечает медсанчасть!».

А после отбоя… да и днем — тоже, когда время есть — бу-бу-бу… со всех сторон! СССР начал западный освободительный поход, чтобы вернуть себе утраченные после Польского похода земли, и освободить братьев — западных украинцев и белорусов, находящихся под пятой панской Польши! Поход проходит вполне успешно, остатки белополяков — либо бегут, не вступая в бой с Красной армией, либо — сдаются пачками и толпами! Благодарные братья встречают освободителей хлебом и солью!

«Ага… скоро эти братья начнут постреливать в освободителей! Хотя… сообразно своей пакостной натуре — по военным-то они стрелять… зассат! А вот… по советским, которые приедут налаживать быт, власть и порядок — стрелять будут! Жалко тех учительниц, землемеров и инженеров, работников торговли… да и партийцев — тоже жаль! Намерения-то были вполне добрые, но… Суки бандеровские! Ладно, Ваня, зубы сжать и не подавать вида, что тебе что-то известно… о том, что сейчас уже есть и что будет в скором времени! А то… подвалы «энкаведэ»… они такие… темные и холодные, блядь!».

Политинформации — каждый день! Кавтаськин — опять молодец! Внятно и четко рассказал и про 1920 год, и про линию Керзона, и про отношение пшеков и к пленным красноармейцам, и к жителям западных областей Украины и Белорусии.

«Хотя — это для нас они — западные, а для пшеков — совсем даже — Кресы Всходни! По-разному мы смотрим на этот вопрос, с разных сторон. Ага… «Запад есть Запад! Восток — есть Восток! И вместе им не сойтись!». Или как там было? А вот политрук-то наш, ротный — вроде неплохой мужик! И грамотный! Не только трескучими политически грамотными фразами может изъясняться!».

«Слава тебе, Хоспидя-а-а! Решились все-таки!».

Из училища поступила команда полковника Груздева, которого уже утвердили начальником, о сворачивании лагеря и вывозе батальона в пункт постоянной дислокации. Сейчас две роты грузятся на машины и отбывают. А после, оставшиеся две роты — сворачивают половину лагеря, грузят половину имущества на пришедшие вторым рейсом грузовики, ночуют в своих палатках, и на следующий день — Алга!

«Кто будет сворачивать вторую половину лагеря, грузить все имущество? Догадайтесь с трех раз! Правильно! Возьмите с полочки пирожок! Первый взвод второй роты! Сглазил нас кто-то, что ли?! Ладно… главное — это мытарство закончится! «А неприятность эту — мы переживем!», как пелось в одном мультике!».

«Нет… вот что человек за скотина такая, непонятная! Свернули лагерь, теперь только — переночевать в помещении штаба и уехать в теплую и благоустроенную казарму. Но! Смотришь сейчас на эту опустевшую поляну, и чего-то грустно и жалко… Как мы тут все старались обустроить… И ведь — вполне получилось, вполне! Погода подвела. А сейчас — вид убогий, заброшенный и тоскливый! «Нивы сжаты, рощи — голы!».

— Степа! А нас сейчас не «бортанут» с местом, там — в казарме? Задвинут куда-нибудь в самый неприютный угол? — поинтересовался у сержанта Косов.

— Не ссы, боец! Там со старшиной Захаровым все решено — самый уютный угол в роте наш! — оптимистично заявил Ильичев.

«Хотелось бы верить…».

Неделя ушла у батальона на расселение, приведение расположения в надлежащий вид и порядок, стирку, баню, перевести дух… Да и многим курсантам пришлось поваляться в санчасти. Простуды, мать их… Хорошо хоть ничем серьезным это не закончилось! В смысле — летальным…

Ага! Паркет!

Но… толи работоспособность у нынешнего поколения молодых курсантов повышенная, толи — прилежность в труде — не чета будущим, но… за три дня… точнее — вечера, паркет в ротных помещениях был приведен в соответствие! Косов даже… «прихерел» от такого трудового подвига.

«М-да… Если уж мы тогда… вроде бы не были белоручками, во второй половине восьмидесятых. Молчу уж про поколение «некст», или… «зет» — не помню, как там правильно этих «нулевых» называли… Получается — правильно говорили, что разучился народ работать, разбаловался под все эти бытовые удобства и прочие… предметы быта, облегчающие жизнь!».

Потом им выдали, как и было обещано, форму первого срока.

«В человеке все должно быть прекрасно: погоны, кокарда, исподнее… Иначе это не человек, а млекопитающее!».

«Не захочешь — а вспомнишь! Шикарный же фильм получился! И до чего — правдивый, прямо — философский, хоть и «стебный». Ну — тут понятно все, все правильно. В армии — без смеха нельзя. В армии без смеха — «кукухой» съедешь!».

Вечер был посвящен примеркам, и… утряскам… И вид парней преобразился. Присяга на носу! Не хухры-мухры. Для кого — пустой звук, но… не для курсанта. Чем отличается курсант от… пусть будет — военнослужащего срочной службы? Срочник… он, в большинстве своем — не стремился так уж попасть в дружные, сплоченные ряды. Если бы ему предоставилась такая возможность, без юридических и морально-нравственных издержек избежать «сжимания яростно штыка мозолистой рукой», он бы и избежал сей участи. С радостью, или — удовлетворением! Другое дело — «курки»! Эти — выбрали осознанно. То есть, есть где-то в глубине всех этих парней склонность к вот такой… перверсии.

Опять же… цитата…

«Не ты выбираешь присягу, а присяга — выбирает тебя!».

То есть — Мойры ли чего-то наплели, или Гекате так приспичило… Но эти пятьсот парней… ладно — чуть меньше! Оказались на этом плацу — не просто так.

Косов оглядывал стройные ряды рот и батальонов училища. Ага! Дедовщины тут вроде, как и нет, но! Вот внешний вид курсантов первого и второго курса — изрядно различался. Решением ли начальства, традициями ли… но — второй курс был — в сапогах. Весь! В юфтевых!

Косов чуть наклонил голову, осмотрел свой низ.

«М-да… видок — не тот! Это, похоже — такой цук выработан. И одобрен начальством!»

Ботинки, пусть и новые, начищенные, обмотки… Сильно проигрывали сапогам. Сильно! Кроме этого — ремни на второкурсниках были командирские, со звездой! И плечевым ремнем! В отличие от обычных красноармейских на «душках». И как вишенка на торте… На второкурсниках были — фуражки! А на курсантах их батальона — пилотки! Статус, мать его — виден сразу!

«Ничё-о-о… мы — тоже доживем!».

Погода, как будто издеваясь над руководством училища, после их отъезда из лагеря — установилась солнечная. И пусть по утрам — изрядно холодно, но потом — солнышко грело весело, давая погреться напоследок, перед длинной сибирской зимой! Бабье лето!

Иван, щурясь на солнышко, в ожидании начала торжества, даже замурлыкал чуть слышно:

— Клены выкрасили город

Колдовским каким-то светом.

Это скоро, это скоро

Бабье лето, бабье лето!

Это скоро, это скоро

Бабье лето, бабье лето!

— Ты чего? — удивившись, чуть слышно, одними губами, прошипел Ильичев, стоявший первым в шеренге.

— Я говорю — погода изумительная! Радуюсь… — так же шёпотом, улыбаясь, ответил ему Иван.

— А-а-а… понятно! Настроение хорошее? — опять «шип» сержанта.

— Есть такое дело! Если ты его сейчас не испортишь…

— Да чего я… Я и сам… радуюсь, — признался Ильичев, — И лагерь кончился… И стабильность какая-то. Учеба, служба… Привычно. Цыц! Все! Начинается…

Вышедший на середину плаца командир второго курса… то есть — батальона, пропел:

— По-о-о-лк! Слушай мою кома-а-нду! Становись! Р-р-равняйсь! Сми-и-и-р-р-но! Равнение — на средину!

«Полк? А чего? И правда — полк. Два батальона полных. Да еще рота прикомандированных, проходящих переподготовку краскомов. Да преподавательский и начальствующий состав. Примерно, полк и получается!».

Процедура была не быстрая. Но… атмосфера захватывала. Тем более — для половины присутствующих все было новым, интересным. Косов косился на своих братьев по оружию и видел неподдельное волнение — по плотно сжатым губам, желвакам на скулах, пятнам румянца на щеках. Даже Ильичев, которому присягу не принимать — он принял ее уже в войсках, на «срочке» — блестел глазами, и шевелил губами, повторяя слова присяги. И сам Косов — поддался этому чувству сопричастности, ушел в него с головой.

«…принимаю присягу и торжественно клянусь…

…до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине…

… защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью…

… всеобщая ненависть и презрение трудящихся!».

Потом был праздничный обед. Деликатесов не подавали, но — борщ был очень неплох! Даже со сметаной и небольшими кусочками мяса в нем! На второе — какая-то смесь… тушеная. И не картошка, и не капуста… а все вместе.

«Вот на азу татарское похоже! Может это оно и есть?».

Но — тоже с мясом. И — вкусно! А порции и в обычные дни были немаленькие. На третье — компот из сухофруктов и булочка! Для курсанта — пир живота! Пирдуха!

С обедом — не торопили! Но все-таки:

— Рота! Закончить прием пищи! Выходи строиться! Построение на плацу!

«Чего еще придумали отцы-командиры?».

А то, что придумали отцы-командиры было еще одной новеллой для Омского пехотного. Второй курс, кроме наряда и курсантов, заступающих в наряд — увольнение «до нулей»! Первый курс — все тоже самое, но — для пятидесяти процентов личного состава!

«Шок — это по-нашему!». Новая метла — по-новому метет? Ай да Груздев! Ай да с-с-с… суровый, но справедливый командир! Слуга царю, отец курсантам!".

— Командирам рот и взводов — составить списки курсантов, убывающих в увольнение; выписать увольнительные удостоверения!

«Остающимся — спортивный праздник! А чего — тоже неплохо…».

— Так… Ваня! Тебе сегодня — не судьба в город выйти! Выхожу я и Борисов. Вы с Амбарцумяном — остаетесь на взводе! Без обид? — посмотрел на него Ильичев.

— Да без обид, конечно! В следующий раз выйдем, — пожал плечами Косов, — а ты куда? В пельменную, подикась?

«То-то Степа — весь на взводе, весь в предвкушении!».

— Не… не в пельменную. Я тут улучил момент, заскакивал… У нее выходной сегодня, домой меня пригласила.

— Да ты что?! Ай, молодца сержант! Ты смотри там… не осрами!

Ильичев гоготнул жеребцом, пихнул Косова в плечо:

— Нормально все! Узнает, что такое — Особая Дальневосточная! Ты вот что… давай мне сейчас фамилии пятерых своих… кто в увольнение пойдет.

Косов повернулся, посмотрел на стоявших поодаль курсантов отделения:

— А чего там… Пиши — Алешин, Гиршиц, Капинус, Курбатов, и… и… Волчков.

На фамилию Гиршиц Ильичев хмыкнул, но ничего не сказал. Но Капинус — вызвал у него сомнения:

— А чего — Капинус? Чем он отличился? Давай — другого…

— Не, Степа… Пусть будет Капинус. Хочу посмотреть, что дальше получится.

— Ну-у… дело твое. Посмотреть он хочет… Педагог-новатор, мля… Макаренко!

После убытия курсантов в увольнение, оставшихся построили на плацу и довели программу праздника. Ну… все ожидаемо: спортгородок, турник, брусья, прохождения полосы препятствий на время, перетягивание каната.

«Хорошо побегали, позанимались. И выводы можно сделать — поднапрячься придется и плотненько позаниматься дополнительно!».

Далеко, далеко не первый! В гимнастике — ожидаемо лучшим стал Амбарцумян! Но и многие парни были очень даже неплохо подготовлены. А у нескольких курсантов на груди Косов увидел Золотой значок ГТО и значки «Ворошиловский стрелок 2 степени».

«Ни хрена ж себе… звери! Надо будет добить все эти зачеты! Я тоже такие значки хочу!».

А вообще атмосфера в спортгородке была дружелюбная. Выступающих активно подбадривали, болели за своих, или не за своих. Поддерживали проигравших.

Очень понравилось показательные выступления второкурсников — по фехтованию на штыках. Это даже не штыковой бой, это — именно — фехтование! Оба «курка» были — хороши! Но что вытворял с винтовкой капитан Кравцов — это нечто! Шаолинь, мля! Он же потом и против двух курсантов вышел. И ни хрена они не смогли с ним сделать — он как будто вязал их этим дрыном — винтовкой Мосина с резиновым штыком на конце. Пару раз они смогли его задеть. Но именно что — задеть! А вон сами они — валились как снопы снова и снова, под уколами, выпадами, ударами приклада. Все трое были в «защите» — каких-то брезентовых нагрудниках, и масках, похожих на фехтовальные из будущего. Капитан, кроме непосредственно оружия, использовал массу «прихватов» — и подсечки, и толчки плечом, когда переходил в непосредственную близость к противнику, и разнообразные развороты и приставные шаги с уходом как по горизонту, так и по высоте.

«Красавец, что еще скажешь! Надо! Надо с ним «мосты» навести! Хочу так же! Ну… пусть и не также… но — все равно хочу научиться такому танцу!».

После окончания соревнований, успели обмыться в умывальной комнате, привести себя в порядок и пошли на ужин. Ужин был — тоже отличен от обычного. И каша с мясной подливкой, и снова — булочка. А за счет того, что половина курсантов были в увольнении, так оставшимся пришлось употребить порции — и за себя, и за того парня. Чему народ — только обрадовался. Сытость и благодушие — не типичны для курсантов военных учебных заведений! Так, что — пользуйся моментом, «желудок»!

А Ильичева Косов так и не дождался — отбился раньше. Да и не очень-то и хотелось смотреть на его довольную морду. Кобель блудливый, мля… Эх… зависть оно конечно — плохое чувство… но сложно поддается контролю…