Время для жизни - 2

Глава 8

— Ты уже слышал, что в карауле на «железных» воротах случилось? — пристроился с ним рядом в умывальнике Ильичев.

— М-у-гу…, - сплюнул зубной порошок Косов, — только не знаю подробностей. Так чего там…

— Да чего, чего… Один тупиздень винтарь толком не разрядил… второй тупиздень… толком не проверил процесс разряжания! — пробубнил со щеткой во рту сержант, — хорошо, что хоть в воздух бабахнул… А то бы… все тут «умылись»!

«Не… ну а чего такого-то? Ну да… один, торопясь в теплую караулку, не все патроны из магазина затвором выщелкнул, да и бахнул контрольный спуск! С патроном в патроннике! А второй… это разводящий, который — видно толком не проверил… точнее — не проконтролировал, не посчитал количество выброшенных патронов! Несанкционированный выстрел… так это в будущем называлось. После такого — «моск» «ипут» все, всем, и… долго! А здесь что?».

— И чего теперь им будет? — поинтересовался у сержанта Иван.

— Да этого… стрелка — говорят — до скончания веков в кочегарку в наряды. Разводящего — в наряд по столовой, на тот же срок. А чего дежурному по училищу… я пока не знаю! — поделился тот.

— Не… ну, в общем-то… дело-то — житейское! «Изъебать волков» — это дело нужное. Но… это же… частенько так… бывает. Скажи, что у вас в частях такого не бывало? — хмыкнул Косов.

— Да, бывало, конечно… у нас вообще… в соседнем полчке так постовой и разводящего ухлопал и еще одного… подсменного… ранил.

— Ну вот… А здесь — без последствий! Так что… нормы здорового распиздяйства — соблюдены! Да и в нарядах этих парней никто гробить долго не будет. Ну может… пару недель там…

Им стали выдавать оружие! Все взвода батальона поочередно, получили из оружейки закрепленные «винтари», обслужили их… то есть — почистили, смазали… и снова сдали в оружейку. Косов пока не понимал, как тут строятся взаимоотношения курсантов и родного оружия. То на внешние посты «курки» ходили без оружия, а сейчас… по крайней мере два поста стоят вооруженные! На КПП, то есть на главных воротах, и на заднем дворе, на хоздворе, если быть точным — тоже. Вообще — весь внешний наряд получает оружие, но в «дежурке» на КПП есть металлический шкаф, в который и составляются винтовки. И только — непосредственно заступающий курсант — вооружается. И так — по кругу — получил, прошел с разводящим до поста, принял пост, отстоял свое, сдал пост, вернулся с разводящий к КПП, разоружился, отдыхаешь!

«Хотя… нет — разводящий постоянно с винтарем, получается! То же… та еще лотерея! То есть — разводящий оружие не разряжает, когда в «дежурку» заходит. Я бы на месте командования, вообще разводящему «наган» выдавал — тот всегда в кобуре, на поясе и нет риска, что кто-то свои шаловливые лапки к «пестику» протянет!».

«А-а-а… нет! Еще у дневальных и помдежа по училищу — винтовки стоят в шкафу, за тем брезентом, который он видел в «дежурке», когда только сюда приехал. И у дежурного командира — «наган» в кобуре!».

С чем это связано — Косов не знал. Может обстановка какая-то… шибко напряженная? Или еще что? Или — может тут всегда такие правила, чтобы курсанты привыкали к постоянной близости оружия? Тогда почему летом без оружия постовые стояли?

Огневой подготовки у них еще не было. Точнее — огневая теоретическая была. И на знание оружия — тоже, постоянно. Но учебно-тренировочных стрельб — пока не было. В отличие от второго курса, который постоянно, повзводно на полигоны ездит. Каждый день! И первокурсники уже «задолбали» своими вопросами командиров — «Когда же мы?».

Отделение Косова как-то раз было отряжено на проведение хозяйственных работ в одну из стрелковых галерей, которых… по слухам — аж три штуки в подвале училища.

«Ну да… тут подвалы — заблудиться можно, бляха муха!».

Вот они и помогали преподавателям и инструкторам порядок наводить — разбирали старые, уже напрочь расстрелянные сосновые брусья, потом вытаскивали мешки с песком, которые были плотненько уложены между двух рядов этих брусьев. И мешки тоже были — дырявые-раздырявые, а потому и песок потом собирали — по всей галерее! И второй ряд брусьев — тоже вытаскивали! Но вот заносить все на замену вышедшему из строя материалу — это уже другие будут! И так проваландались полдня со всем этим.

Инструктора и подтвердили, что — да, имеются в подвалах три пятидесятиметровых стрелковых галереи, для отработки упражнений из «нагана» и «тэтэшки». И снова:

— Успеете еще настреляться! Все идет по плану занятий! Вот пройдете первоначальный курс, сдадите зачеты на меры безопасности при обращении с оружием… Вот тогда и начнете стрелять!

«Зачеты эти — уже позади! Только стрелять все одно — не начали. Похоже и правда ждут — когда Иртыш встанет хорошенько, чтобы на левый берег их пешком можно было водить, в карьер. Там и стрельбы будут проводить!».

Косов, в отличие от других, не «сепетил» ногами, не копал борозды копытами — успеем еще настреляться! А вот парни… молодые еще… те землю роют в нетерпении!

«Молодой еще! Не понимает!» — так по-моему говорил Леонов про «скрипача»?».

Тут еще… «аукнулся» его идиотизм по поводу стихотворения в стенгазету!

— Ну чего? Ты ходил в этот… в клуб? — «Степа еще… вот как раз — сыпет соль на рану!».

— Ходил…, - буркнул Косов.

— И чего? — излучал любопытство приятель.

— Чего, чего… ходить мне туда… как медному котелку! Пока у них с музыкой все не наладиться! Там этот… капельмейстер… прилип, как банный лист к заднице! Я уже вроде бы все объяснил, показал… Нет! Не нравится ему все! И все тут! Раз за разом, одно и тоже!

На следующей неделе, после их похода «за горсточкой разврата», в четверг, ближе к вечеру, его снова — «выдернули» с приборки. Правда, теперь уже не рассыльный по училищу, а товарищ политрук Кавтаськин, сойбс-с-ственной персоной!

— Так… Косов! Сдавай дела… кому? — и политрук стал пристально разглядывать наводящих порядок на закрепленной территории курсантов.

Иван вздохнул — «Никто не останется позабытым! Всякая глупость должна быть вознаграждена в должной мере!», пожал плечами и скомандовал:

— Курсант Капинус!

— Я, товарищ отделенный командир! — вредный литовец был подчеркнуто деловит, подтянут… ел глазами начальство!

— Остаешься за старшего! По окончании приборки доложить дежурному по училищу!

— Есть, доложить дежурному по училищу! — «И морда довольная у Капинуса стала! Все-таки нравится ему, пусть и ненадолго, стать пусть маленьким — но начальником!».

Так и слышалось — «Господин назначил меня любимой женой!».

«Радости-то сколько…».

— Пойдем! Надо сделать одно очень важное дело! — Кавтаськин был воодушевлен.

«А для Вас у меня будет маленькое, но очень ответственное поручение!».

— Тут пока согласования пройдут с политотделом округа… руководство решило немного наперед забежать! В общем… из твоего стихотворения будем марш делать! — рубанул рукой Кавтаськин.

«Пиздец! Кино и немцы!» — грустно вздохнул Иван.

Вместе с Кавтаськиным он зашел в знакомый кабинет политотдела, где все тот же сидящий за столом Верейкис, разговаривал с каким-то седым и взлохмаченным дедком. Косова представили. Дедка обозвали капельмейстером Биняевым Виктором Мефодьевичем.

— Виктор Мефодьевич у нас возглавляет всю культурную жизнь училища! — рубанул правду-матку Верейкис, — Он и хором руководит, и оркестром музыкальных инструментов, и духовым оркестром! В общем — заведующий отделом культуры нашего училища!

Было видно, что дедок покраснел от удовольствия, правда, попытался поправить комиссара:

— Ну… Вы несколько преувеличили мое значение и мой… скромный труд. Хором руководит у нас Евдокия Петровна, и оркестром — Семен Маркович. Я — лишь духовым оркестром… ну и, так сказать, координирую всю эту деятельность.

— А это, как я понимаю, и есть автор этих замечательных стихов, да? — перевел внимание присутствующих на Косова дедок, — Это… очень неожиданно, и очень — хорошо! Если Вы не против — мы пройдем к нам, там и поговорим? Там и необходимые инструменты есть, чтобы начать уже что-то делать… Если все-таки решимся получить хороший марш, ну — или просто — песню!

Верейкис кивнул и Косов, в сопровождении Кавтаськина, и вслед за Биняевым, отправился в святая святых училищной культуры. Еще по пути Иван постарался сделать себе впечатление о музыкальном руководителе.

«Роста невысокого, даже скорее — малого. Худощавый, немного сутулиться. Одет в явно не новый, но чистый костюм-двойку, серого цвета. Лет ему уже — изрядно, не менее пятидесяти, а скорее всего — шестидесяти. Еще и волосы… этакие кудельки, довольно редкие сверху, но длинноватые и торчащие в разные стороны. Такой — седой «одуван». Как на той, известной фотографии с Эйнштейном, только если представить, что Эйнштейн — здорово полысел. Или тот… как его — «чокнутый профессор» из «Назад в будущее»! Только этот — совсем гномьего роста. По виду — так совсем добрый, немного странноватый дедушка. Но! Не будем забывать, что этот человек не один год руководит музыкальными коллективами, а это — как-то совсем по-другому о нем говорит. Руководитель со стажем, причем… не самой простой отрасли. Там, в творческой клоаке… как там говорила и Завадская, и та же Ритка… Хотя… тут курсанты, а с ними все же — попроще! Вякнул командирам и обнаглевшего «курка» тут же приведут в чувства!».

А еще Косову, точнее — Елизарову, вспомнилось из прошлого, когда в училище из первокурсников набирали людей в духовой оркестр. Двое парней из его взвода — Валерка Елкин и Славка Стариков — назвались умеющими играть на духовых инструментах. В школе они играли, что ли? Так вот, парни эти потом всеми вечерами пропадали в зале, где занимался этот оркестр. С одной стороны — неплохо, когда вместо постоянных хозработ и приборок, сидишь себе в теплом помещении и занимаешься привычным делом. В данном случае — в трубу дуешь! Ну или как там называются эти разные металлические трубки? Валерка-то — точно играл на трубе. Причем — здорово так играл, он им как-то несколько раз показывал. Славка же играл на такой… замысловатой штуке… тромбон? валторна? Она еще через голову надевается… геликон, что ли? Так вот игра Славки на этом… самогонном аппарате с раструбом, курсантам — не понравилась. Ну что это, в самом деле — пум! пум! пу-пум! Они, конечно, понимали, что инструмент звучит в составе оркестра… Но вот один этот… геликон — не звучал!

Ага… так вот! Первый курс парни отзанимались в этом оркестре, но постепенно стали бухтеть, что руководитель оркестра и дирижер — тот еще мудак! Этакий — сатрап! Хотя внешне — ничем не напоминал тирана и злодея: высокий, худой, как жердь, в толстенных очках. Нескладный, какой-то… Но со слов парней получалось, что внешность — обманчива! На втором курсе — в самом начале, парни постарались «соскользнуть» с выбранной стези — забили на занятия в оркестре! Дескать — лучше наряды тащить, чем с этим… дирижером дело иметь! Но тут они — не очень-то угадали! Пользуясь неким авторитетом у руководства училища, руководитель оркестра стал строить им всякие козни и «ковы». Нервов парням вытрепали — не пересказать! Даже ротный — разводил руками и говорил, что это — указание свыше, поставить наглецов на месте! В общем… через полтора месяца парням пришлось вернуться к занятиям в духовом. Но! И там все пошло не так как они предполагали — добившись своего, дирижер стал еще больше «гнобить» парней на занятиях, буквально выводил их на крупный скандал. Наверное, показывал остальным, что будет с ними, в случае вот такого… неповиновения. И только еще через пару месяцев — смилостивился и отпустил Елкина и Старикова в свободное плавание. Да еще и обставил все — как торжественное изгнание свиней из храма! Но парни и такому были рады!

Так что… в этих творческих людях… «какашек» порой побольше, чем в обычном деревенском Ваньке! То есть — ушки нужно держать топориком!

Они спустились в подвал. Только не с той стороны, где были стрелковые галереи, и не с той, где были склады. А… где-то под столовой, что ли, оказались. Ну — примерно! Зашли в длинный зал, с низким потолком, где освещение составляли небольшие полукруглые окна полуподвала, да неяркие лампы под потолком.

— Странно… я полагал, что место для занятий музыкой… должно быть другим, — пробормотал Косов.

— Что Вы говорите, молодой человек? — повернулся к нему Биняев.

Косов смутился, но постарался объяснить:

— Я говорю… как-то по-другому представлял себе место для занятий музыкой. Для музыки же… нужен простор, свет, высокие потолки. А здесь… какая же тут акустика? Наверное… никакой акустики здесь нет. Вот я про что…

— Ага! Вот! Вот видите, товарищ политрук! Человек — впервые в наш класс зашел и сразу понял, что место это для занятий музыкой — не подходит! — Биняев уставил торжествующе-обвиняющий палец в грудь Кавтаськину, — А руководству училища — хоть кол на голове теши! Ну ладно там — руководство… У него, быть может, и других дел полно! Но! Политический состав-то! Который и должен организовывать культурный рост личного состава училища — куда смотрит? Почему не предпринимает меры к испомещению музыкальных классов в более подходящее место?!

Вид Биняева говорил о том, что еще немного и Кавтаськина ждет изрядная трепка!

Политрук развел руками и поспешно стал оправдываться:

— Виктор Мефольевич! Погодите! Вы — явно не по адресу! Я же… я же — политрук роты, а не комиссар училища! Определение места для занятий кружков — явно не мой уровень! Неужели Вы не понимаете?!

Биняев успокоился и пожевав губы:

— Да… это правда. Извините. Просто я уже столько раз говорил об этом в политотделе, что… Ладно, еще раз извините! Давайте перейдем к делу, да?

В углу помещения, рядом с пианино сидит пожилая женщина, большой шишкой волос на затылке. С проседью изрядной шишка. Женщина курит и немного склонив голову, молча наблюдает за сценкой общения Биняева и Кавтаськина. Похоже, ей такие сценки привычны, и потому она никак не реагирует.

А вообще… помещение похоже на какой-то захудалый сельский клуб. Обычные деревянные скамейки и вдоль стен и… ближе к пианино — двумя полукружьями. Вот только обилие духовых инструментов, развешанных по стенам, позволяют предположить, что это именно зал для занятий духового оркестра.

— Ну-с… так! Евдокия Петровна! Вот — познакомьтесь с автором этих стихов, которые нас так заинтересовали. Курсант Косов! Иван, да? Да… вот — Иван Косов! — представил Биняев Ивана женщине. Та посмотрела на Косова уже с бОльшим интересом.

«А… Евдокия Петровна, значит… как ранее говорил Биняев — руководитель хора училища?».

— Оч… приятно! — пробормотал Косов и чуть наклонил голову в направлении женщины.

— Так… соберемся, товарищи! Времени у нас мало, а сделать нужно много! Большое дело сделаем, если все у нас получится! — вдохновленно вещал Биняев, — вот не помню я… чтобы в училище были свои стихи, и тем более — песня, а то и — марш! Так что… очень ответственное дело, товарищи! Надо постараться! Присаживайтесь, товарищ политрук!

Биняев указывал Кавтаськину на одну из скамей, а сам развернулся к Ивану:

— Иван! Текст у нас уже есть, но — хотелось бы услышать твой вариант песни. Понятно, что ты не профессиональный певец, и уж тем более — не музыкант, но есть же у тебя свое видение… как должна она звучать. Нам надо от чего-то оттолкнуться! А потом мы обработаем музыку… может — что-то поправим. И положим ее на ноты, чтобы уже впоследствии разучивать и с хором, и с духовым оркестром. Так что… давай… вставай сюда. Настройся! И… покажи нам, что ты полагал, когда сочинял эти стихи…

— К-г-х-м… как-то… это — вообще неожиданно для меня получилось! Я вообще-то… случайно все это сочинил. Да и не думал, что это — как песня получится, — Косов не знал с чего начать, а потому пытался хоть как-то настроится.

«Ну да! Нашли тут… Кобзона!».

— А можно… я вот — гитару возьму… Может… привычнее для меня так будет? — кивнул Иван на висевшую на стене, чуть поодаль от духовых, «шестиструнку».

— Да? Ну… если тебе так будет понятнее и привычнее — возьми! Эта гитара у нас висит так… курсанты в перерывах между занятиями балуются, — пояснил Биняев наличие струнного в храме духовых.

Косов снял гитару, проверил ее, осмотрев, потом — чуть подстроил струны под себя. Отошел в сторону, и попытался настроиться, вспомнить, как это звучало там, в будущем. Понятно, что гитара — не тот инструмент, на котором аккомпанируют таким песням, но… хоть что-то.

— Мне понадобиться некоторое время, товарищи… Как уже говорил — изначально я не думал, что эти стихи можно положить на музыку! — «приврать нужно… для правдоподобия! А то вопросы могут начаться — что, как, почему?!».

— Да, да… это — понятно! Товарищ политрук! Может чайку? — спросил Биняев Кавтаськина, — Евдокия Петровна! Не поставите чайничек? И Вы с нами чайку попьете…

Пока Косов бренькал на гитаре в углу, компания уже успела попить чая, правда — постоянно отвлекаясь на «поэта-песенника», взглядами как бы укоряя — «Нельзя ли побыстрее?!».

— К-х… к-х-х…, - Косов откашлялся, — Прошу прощения… Я, наверное, готов показать… Ну — что получается. А вы уж — сами смотрите!

— Неба утреннего стяг…

В жизни важен — первый шаг!

Слышишь — реют над страною

Ветры яростных атак!

Когда он закончил, на некоторое время в зале повисла тишина. Кавтаськин поглядывал на мэтров. Биняев чуть поводил руками, прикрыв глаза, и что-то шепча про себя. Евдокия Петровна — опять курила, была — сама невозмутимость.

«Она вообще — на Раневскую чем-то похожа. В том фильме, когда она тапером в трактире работала… «… ты ушел… навсегда! Ты ушел, ты ушел навсегда!».

Воспоминание позабавило Косова, и он постарался стереть улыбку с лица.

— Ну-с… Евдокия Петровна… что думаете? — закончив пассы руками, вскинул Биняев голову и уставился на «Раневскую».

— Ну-у-у… голос приятный, да… не отнять! Этакий — баритон. Но — слабый, слабый совсем… баритончик! Если Вы про хор, Виктор Мефодьевич, то… у нас посильнее голоса есть, — заявила «Фаина» Биняеву.

«Так… она что — прослушала, для чего мы сюда пришли? Или… настолько глупа?».

Биняев вздохнул, всплеснул руками:

— Евдокия Петровна! Я ж Вас не о голосе курсанта спрашиваю! Я же к Вам в дела хора и не лезу! Не хватало мне еще… это — Ваши «палестины» и уж с Вашим опытом… Нет! Речь идет о песне!

— Ах, о песне? — протянула «хоровичка», — М-да… песня… да! Если правильно музыку подберем — песня будет хороша для хора, да! А пока… пока очень все… непонятно!

— Так для этого мы с вами здесь и собрались! Давай, Иван… еще раз! Евдокия Петровна! Садитесь за пианино! Попытайтесь поймать музыку… я тоже… ноты возьму… постараюсь что-то… а потом — снова обсудим!

Тот, первый раз для Косова… «дался»! Да, дался — очень тяжело! Через пару часов у него уже и голова разболелась, и осип он… Биняев… был тем еще — вампиром! Он то — радовался как ребенок, когда что-то получалось. То — буквально через пару минут менял настроение и принимался бегать по залу, размахивать руками и орать на Косова, и — даже! На попытавшегося что-то «вякнуть» Кавтаськина! На даму он не орал, но — шипел змеей! Та несколько раз принималась вроде бы плакать, вытирая уголки глаз платочком, и пыталась убежать… Тогда Биняев стихал, успокаивал ее, поглаживая по плечам, извинялся… называл «милочкой». Чтобы через десять минут снова — начать психовать, бегать, обвинять всех в отсутствие слуха, ума… и прочих грехах.

«Да… с Ильей все-таки было проще! Там можно было хоть… поорать друг на друга! А тут… орать — не выйдет! Курсанту орать на этих музыкантов… не пристало!».

Когда они, полностью выдохшись, покидали помещение духового оркестра… Когда даже Биняев сказал, что надо прерваться… Идя по коридору, красный от переживаний Кавтаськин, покосившись на Ивана, пробормотал:

— Вот на кой хрен… ты все это затеял?!

— Я затеял?! — возмутился Косов, потом сдулся, — ну да… даже не подумал тогда, что все вот так… обернется!

Второй раз он снова — вымотался до полного отупения. Биняев все же — тот еще монстр!

А на третий раз… слава тебе, яйца! Он увидел в духовом курсанта-второкурсника, которого Биняев представил как — «Гордость нашего хора! Да что там — хора?! Гордость нашего училища!».

«Ага… солист, значит! Вот пусть этот солист… и отдувается теперь!» — с облегчением подумал Иван.

Вот такие, значит последствия, от необдуманных поступков! На будущее Косов постарался откреститься от лавров поэта-песенника, «прогнав» Биняеву все ту же «мульку» о своей работе сторожем-истопником в клубе колхоза и сочинении им в соавторстве с директором нескольких песен, которые потом пели на колхозных концертах. Как он и предполагал, также как и в политотделе, у Биняева эта информация интереса не вызвала.

«Ага… снобизм — его не вчера придумали! Колхозный клуб, колхозные концерты! А чего? Мне так спокойнее!».

«Отбрыкался» он и от включения его в состав кого-нибудь музыкального коллектива. Тут уж было проще — кроме гитары, дескать, ни на чем играть больше не умею, что, в общем-то — было правдой. А от хора — типа «я — отделенный!», и очень уж занят. Еще по прошлому опыту обучения в училище, заметил, что всех младших командиров из числа курсантов, не часто включают в состав таких коллективов. И правда — без того хлопот хватает!

«Вот как служить военным, а? Все эти… времена года — ну явно не подходят военным по роду занятий! Это гражданским… погоды всякие если и мешают, то — не часто, и — не сильно! А военным? Ну что такое, в самом деле — как, к примеру, воевать при морозе минус двадцать пять? Ни окоп не выдолбить, ни марш-бросок не произвести… если не по дорогам! Снегу же — по пояс! Даже думать не хочу, как там нашим сейчас достается, под Ленинградом и в Карелии! И по радио, и в газетах — одни бравурные марши и песнопения! Статьи еще… победные. Только — конкретики — никакой! А это давно уже замечено, если ничего конкретного не пишут — значит дело… не очень-то! Если из одного, да в другое — типа — мы хорошие, а они — плохие, если клеймят супостата и прочих… ему помогающих… значит — чего-то все не так! Вот и сейчас… ничего конкретного в газетах. И на политинформациях — тоже отделываются общими фразами политруки! Ладно… не будем о грустном!

Хотя вот… зимой — плохо! Это понятно. А — весной? Когда все плывет, везде вода, сапоги… хотя — какие, на хрен сапоги! Если бойцы — по пояс мокрые? Если техника не идет, вязнет везде? Хорошо так воевать? Ни хрена подобного!

А летом… вроде и не холодно, и весенний паводок… кончился. Но! Жара! Пыль! Комары с мошками! Не… летом-то получше все же… но тоже — не айс!

А осенью? Осенью — так же как весной, только еще и с каждым днем все холоднее! Тоже не есть «гут»!

И когда прикажете военному люду — воевать? Если вся природа — против него? То жарко, то холодно! То слякотно, то вообще — сушь дикая! Вот не приспособлена природа Земли к боевым действиям! Никак!».

Так размышлял Косов, на бегу — во время утренней зарядки. Тут же как — не воюем, конечно, но тоже — погоды очень даже влияют на мироощущение курсантов. Плац во внутреннем дворе училища был огромен! Но! За ним — не менее, а то и более огромен спортгородок! Турники всякие, брусья, несколько рядом полосы препятствий. А по кругу всего этого «благолепия» — расположена широкая такая… очень хорошо выровненная беговая дорожка. Даже — не дорожка, а — дорога! Это — для того, чтобы взводные коробки в колонну по три могли бегать… и не тесно было!

Вот так… все училище… и первый… и второй курсы… а это, между прочим — около девятисот человек… повзводно! Каждый день! Периметр внутреннего двора училища… около километра выходит… может — чуть меньше! Но — ненамного! И пых-пых-пых… побежали… побежали… побежали! Иногда… то второй курс… то — первый… выводят за пределы училищного двора и вниз по склону… на берег реки Иртыш. Там сейчас никаких домов-построек… и набережной никакой — нет! Практически — чуть не до устья Омки пустота. До речного вокзала. И там — уже наверх, до улицы Республики, и вокруг училища и снова во двор. Тоже — примерно также получается! Примерно — пятерочка!

Потом… после этого утреннего кросса, училище делиться — один батальон — зарядку делает, на растяжку… наклоны там разные и прочие махи. А второй батальон — на турнички-брусья и полосы препятствий! Вся эта мутотень — около часа продолжается! И сон весь выдует, и «пропукаться» личный состав успевает. А уж какой аппетит появляется — что ты! Не располнеешь, в общем!

Тут еще какой нюанс? Косов уже не помнил толком все эти «приколы» с формой одежды на утренних зарядках в училище… Но здесь — если выше десяти градусов тепла — зарядка производится с голым торсом! От десяти тепла — до минус десяти… в нижней рубахе. Если мороз больше десяти градусов — исподнее и гимнастерка. До пятнадцати, ага! Там ко всему этому добавляется — буденовка! До двадцати градусей мороза! После двадцати — уже шинели! Но! Комплекс упражнений — не меняется! И только после двадцати пяти вся зарядка заменяется на «пешую прогулку». Ага, с опущенными наушниками! Но… есть среди дежурных командиров по училищу ряд «юмористов», которые пешую прогулку чередуют с бегом трусцой. Стоит такой… Петросян у беговой дороги, внутри круга и командует первой роте… негромко так… «бегом — марш!» … и все! Побежали, побежали, побежали! Сначала роты сбиваются, то утыкаются друг в друга, то — растягиваются! Особенно этим грешат первокурсники — они еще не выучили наизусть фамилии этих «юмористов». А второкурсники — те уже опытные! И знают их и в лицо, и пофамильно, потому — дистанции между ротами и взводами держат как положено!

К чему это? Да к тому… что девушкам и женщинам… да даже мужчинам из «шпаков» … не стоит заходить в ротные спальные помещения! Дух там стоит… своеобразный! Ну а как? Вот так с утра пропотеешь всей формой… насквозь… А потом — быстро-быстро… умывание, утренний осмотр, завтрак и… подъем флага и развод по учебным аудиториям! Когда «курку» переодеться в сухое и чистое? Так и сохнет гимнастерка прямо на курсантике. Не добавляя «вкусностей» в аромат училища. И это… пусть еще училищные дамы… которых в общем-то — немного, но тем ни менее! Пусть эти дамы спасибо скажут, что «курки» ботинки и сапоги в аудиториях не снимают! А то бы… Ипр — за образец свежести показался бы!

Косов, а за ним и Ильичев… а потом и еще некоторые с их взвода, взяли за правило — загодя готовить чистые и сухие нательные рубахи, гимнастерки и портянки. Прибежал с зарядки, умылся-обмылся быстренько и чистое на себя натянул! Лепота! Если кто — понимает! Но… не все так поступали, далеко не все. Это же… каждый вечер нужно постираться, просушить все в сушилке, а потом — погладить успеть! То есть — отрывая время от отдыха и сна. А у «первачей» — его и так ни хрена не до хрена!

«… переносить все тяготы и лишения воинской службы!». Ага! Все так и есть! А то у некоторых потертости образовались и фурункулез начался! Не-не-не! Надо блюсти себя! В первую очередь — для себя же! Ну и… пример подчиненным подавая! А как же?!".

****

Еще одно немаловажное «но!» в курсантской жизни. Весь описываемый двор — все эти беговые дороги, плац, спортгородок… вся эта — огромадная площадь! Чистится от снега силами курсантов! Потому — морозная погода — так любима курсантами обоих курсов! Снега нет, мать его! Но зато в оттепели… а еще хуже — в метели! Ой-ёй-ёй! Училище, в лице тыловых служб уже накопило в достатке лопат, скребков, метел. И даже деревянные короба для вывоза снега — в наличие! Страшно представить — какие кубометры снега перемещаются каждую зиму Омским пехотным училищем.

А ведь снег-то чиститься — не только в училищном дворе! Есть и, кроме этого, закрепленная за училищем территория — как улица Республики, так и сквер у Никольского собора! Качай «физуху», курсант! Все для тебя, будущий командир — укрепляй здоровье, совершенствуй фигуру, наращивай мышечный каркас!

— Не рвем! Не дергаем спусковой крючок, товарищи курсанты! Плавнее, плавнее надо! — препод-инструктор по огневой подготовке расхаживает позади ряда курсантов и наблюдает, поправляет, если нужно.

Занятия в стрелковой галерее начались — как водится: с отработки стойки и «холощения». Это когда бойцы тренируются обрабатывать спуск курка без наличия патронов в барабане «нагана». А он, зараза, тугой! Сам-то револьвер — не тяжелый, вполне компактный, и в руке лежит неплохо. Но — баланс у него — не очень, центр тяжести за счет барабана, ударно-спускового механизма и рукояти — смещен назад, а потому — при тугом спуске — ствол гуляет — мама, не горюй! Особенно, если навыков стрельбы из «нагана» нет.

Спуск тугой отчего? Потому как при нажиме на спусковой крючок происходит сразу несколько разных процессов — проворот барабана до следующей каморы; надвигание того же барабана непосредственно к стволу, для создания необходимой обтюрации… это — чтобы пороховые газы не прорывались из ствола назад; и взвод курка револьвера до предела, за которым происходит… срыв этого курка и соответственно — его удар по капсюлю патрона в каморе барабана. Вот это надвигание барабана на ствол — в общем-то — ненужная функция. Особого прорыва пороховых газов там нет, на мощность патрона это влияет — не сильно, и стрелку ничего не грозит… как раньше, где при кремневых пистолетах, а раньше — в пищалях — можно было вполне и неплохо получить пороховыми газами по морде! Потому тогда стрелки и глаза закрывали, при стрельбе. Но в «нагане» — эта функция излишня, чему доказательство — многочисленные модели револьверов, которые этого — не имеют. А вот — тугости спуска этот функционал оружию прибавил изрядно. Ну да… в то время, когда он создавался — он был вполне неплох как образец оружия. И такого понятия, как эргономика оружия, еще не существовало. Тогда каждый новый образец воспринимался пользователями как огромный шаг вперед, что говорит лишь о том, что все ранее известное и используемое — было еще хуже! Как правило!

«Вот и стоим… щелкаем курками! Хорошо, что у меня таких занятий в Доме Красной армии Красно-Сибирска было — не один и даже не десять часов. Там… наверное к сотне, если не больше, часов таких занятий было!».

Его уверенное владение оружием уже привлекло внимание инструктора:

— Где занимался? — внимательно глядя на действия Косова, спросил, подойдя сзади, преподаватель.

— В стрелковом кружке Дома Красной армии Красно-Сибирска! — ответил Косов, не прерывая занятия.

— Ага! Знаю там людей! — краем глаза Иван заметил, как инструктор кивнул, — У кого занимался? У Квашнина?

— Сначала у Квашнина, потом — у Лазарева! — ответил Косов.

— Ну да… школа видна! Уверено пользуешься. Только… я заметил — чего ты иногда дергаешься… левой рукой к револьверу тянешься?

Косов опустил револьвер вниз, к ноге, потом — вложил его в кобуру, и повернулся к преподавателю:

— Да это… мы с Лазаревым отрабатывали стрельбу в движении. А там… стойка другая — двуручный хват. Вот… по привычке, тащ инструктор!

— Ага! Вон оно чего! Я так-то от кого-то слышал, что вроде как в Красно-Сибирске один инструктор разрабатывает новую систему подготовки стрелков. Но ни самой методички, ни чего другого — до сих пор пока и не увидел. А ты… значит, с Лазаревым занимался, да? — задумался препод.

— Так точно! Тащ капитан! — преподавателем был именно тот капитан Кравцов, который и встречал его в первый день приезда в училище, и который потом — так здорово выступил с показательным выступлением — фехтование на штыках.

— Ага! А как долго ты с Лазаревым занимался? — продолжал расспросы Кравцов.

— Так… в феврале у нас занятия в кружке у Квашнина закончились. Вот с февраля… ага… и до июля!

— Ни хрена ж себе! Полгода?! С чем занимались? — воодушевился капитан.

— «Наган», ТТ, пробовали Хай Пауэр и Кольт, еще — ВИС, тридцать пятый. Но — все заграничные — очень немного… с патронами, сами понимаете, было — небогато!

— М-да… да тебя, курсант, самого можно инструктором назначать! Полгода с «коротким стволом» — да у нас не все курсанты столько занимаются! Не говоря уж про командиров… и тем более — политработников! Ну… я имею в виду — из тех, которые военные училища не заканчивали! — добавил капитан.

Потом Кравцов задумался, и спросил:

— А что там за новая система? Можешь показать?

— Могу, тащ капитан. Только… уже полгода не занимался. С июля, если быть точным! Сами понимаете… навыки… их же постоянно поддерживать надо.

— Это так! Согласен. Ну… хоть что-то покажешь и то — хлеб! Интересно же знать, что нового в этом деле появляется!

— Согласен, тащ капитан! Только… когда? Не на занятиях же?

— Да, на занятиях… и так времени не хватает. Знаешь… я подумаю! Так… первый взвод второй роты, правильно?

— Так точно, тащ капитан!

— Ладно… выберу время… чтобы не мешать никому. Оповещу тебя! Тут, наверняка, еще кто-нибудь из преподавателей-инструкторов заинтересуется… В общем — договорились! Жди, вызову!

— Только… тащ капитан! У меня… встречная просьба есть, если разрешите…, - замялся Косов.

— Да? Ладно… давай просьбу, курсант! И не мнись ты, как девочка-целочка! Излагай!

— Я вот тогда… на спортивном празднике, видел, как вы на показательных выступлениях… винтовкой фехтовали. Нельзя ли тоже… поучиться у Вас.

— М-да… я не против! Но! Вот у Вас сейчас начнутся занятия по тактике, в том числе — по штыковому бою. Надо сначала вам азы поставить, а потом уже… если желание останется — поговорим!

Тут Косов увидел, как его приятель Степа «семафорит» ему верхними конечностями.

— Только, тащ капитан… нас двое будет. Я и сержант Ильичев. Если Вы не против?

— Ильичев, говоришь? А чему мне учить сержанта Ильичева? Вон он как… на Хасане выступил — медаль на груди! Скольких на штык взял, сержант? — повернулся к Степе Кравцов.

— Троих, тащ ктан! Только там… больше с перепугу было, чем по уму, да по навыкам! — отрапортовал Степан.

— Да? Ну вот… не врешь — уже хорошо! — Кравцов хлопнул сержанта по плечу, — Согласен! Пусть будут двое. Но! Повторяю — не раньше, чем пройдете базовый курс штыкового боя! То есть… не раньше весны, понятно? Да и вообще… там, по результатам прохождения курса… у вас зачеты будут и соревнования. Так что — отбор в команду училища производить все равно будем. Или вы не знали, что по фехтованию… по штыковому бою — окружные соревнования проводятся? Нет? Ну вот — знайте! В общем… надо постараться.

Как оказалось — оружейка была и у них в роте. Просто Косов этого не знал.

«А все мимо этих дверей проходил и голову ломал — чего там, за этими дверями? Думал — может пожарная лестница, или там… запасной выход?».

Как оказалось, за этими дверями расположен и выход на пожарную лестницу, и вход в ротную оружейку. Косов поймал себя на невнимательности — такое большое помещение выпало из имевшегося в голове плана расположения роты? Ну да, до момента закрепления и выдачи оружия — туда особо никто и не заходил, просто не зачем было. Но — за вечер навели порядок.

Сама оружейка представляла собой единое помещение с деревянными пирамидами вдоль стен. В эти пирамиды и были составлены винтовки роты. В углу еще имелся небольшой металлический шкаф с полками, где размещалось оружие командиров — восемь «наганов» и два «тэтэшки». Посредине помещения имелось несколько больших деревянных столов для чистки оружия.

«Сколько было потрачено времени для написания бирок?! Писец просто! И сюда, в оружейку; и в спальные помещения — на тумбочки, большие металлические вешалки; и в каптерку — на полки и опять же — вешалки!».

Еще Косов поймал себя на мысли, что вот в милиции в будущем — оружейки разгорожены решетками — выдачу оружия ведет только ответственный за оружие или дежурный, в само помещение для хранения оружия всем подряд — хода нет. Но здесь — все по-другому. Иначе — как по тревоге личный состав поднимать? Пока один дежурный всей роте оружие выдаст — часа полтора времени пройдет!

Их уже несколько раз поднимали ночами по тревоге — тренировали! Сначала — без оружия. Тоже — то еще мероприятие… Подкинут батальоны, построят на плацу, проведут проверку личного состава, потом — доклад командиров руководству. Потом — проверка форменного обмундирования, как успели курсанты облачиться и подготовиться к возможному выдвижению за пределы училища. Часа полтора все это длится! Потом — топай, курсант, досыпай…

После закрепления оружия и размещения его в оружейках рот — курсанты по тревоге обязаны были получить оружие. К проверкам обмундирования, добавились проверки оружия. Еще время кидай… за счет сна. Постепенно «курков» выводили на два вида потребности — потребность пожрать, и потребность — поспать! Все остальное уже казалось — несущественным, необязательным, без чего и прожить-то — можно!

Все это было — довольно привычно для того еще — курсанта Елизарова, из будущего. Но привычным оно было только в голове! А вот физически было — сложно! Хорошо еще, что по мере вникания первокурсников в жизнь училища, эти ночные внезапные тревоги, стали — «внезапны» только на бумаге! Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал… Кому-то шепнул приятель из другой роты. Так что, о том, что сегодня будет «внезапная» ночная тревога, стали узнавать заранее.

«Товарищи курсанты! Сегодня, в два часа тридцать минут состоится внезапная! ночная тревога! Командирам рот, взводов, их заместителям и помощникам, а также — отделенным командирам — подготовить списки личного состава, а также списки внезапноотсутствующих! С последними — будем разбираться сурово! Предупредите товарищей!» — так, бывало, хохмил Косов на построении отделения или взвода по различным надобностям, когда настроение было хорошее.

Постепенно у него стала складываться репутация «хохмача», который может и пошутить вовремя, и анекдот «травануть», и еще — что-нибудь придумать смешное и веселое. Иван вовсе не хотел такого, но… язык мой — враг мой! Когда кто-то из командиров «нес пургу», Косов это замечал, и при случае — вворачивал, разбавляя серую и тяжелую жизнь курсанта шуткой юмора или побасенкой.

Как-то случайно выяснилось, что у него вполне получается подделывать голос комбата, хрипловатый и глухой. А присмотревшись — и его косолапую, немного шаркающую, в развалочку походку кавалериста. Так что… по просьбам товарищей, мог Иван изобразить что-то такое… Тем более, при отсутствии комвзвода, либо его заместителя, взвод на различные сборы и построения, или к месту проведения занятий и работ — вел он, как командир первого отделения.

— Ботинки, товарищ курсант Капинус, чтобы Вы знали… нужно чистить с вечера! Чтобы утром их надевать на свежую голову!

— Отставить радоваться! Я вам комбат… или где? Я вас научу, мля… безобразия нарушать и дисциплину хулиганить!

— Вы, товарищи курсанты, по причине молодости лет… даже не понимаете всей сущности… такого вопроса, нах! Глубины наших глубин, если правильно сказать! Не осознаете, я бы сказал, мля! Ну выпил ты рюмку, ну две выпил! Ладно, хрен с вами — бутылку, нах! Даже могу допустить — две бутылки! Но! Нажираться-то так зачем?!

— Что значит — чё?! Чё… товарищи курсанты… это — жопа… по-китайски если! Вон — спросите Ильичева, если мне не верите! Он там служил, он — знает! Так что — не «чёкать» мне тут! Не «чёкать», мля!

— Можно? Забудьте, товарищи курсанты, слово — «можно»! Можно — это… я бы сказал, слово из словаря… сугубо гражданского человека! Даже не побоюсь сказать — этакого… оголтелого интеллигента, нах! «Можно — Машку за ляжку! И козу — на возу!». Так что — нельзя! Вот — «разрешите» — можно! Но разрешить я вам, если честно сказать — не могу!

— Сержант Ильичев! Что за бардак в расположении, мля? В роте — пять утюгов, а курсанты — не бритые!

— Какие команды, спрашиваете, бывают? Становись, равняйсь, смирно — вот такие команды бывают! «Спартак»? «Динамо»? «ЦДКА»? Нет, товарищи! Ошибаетесь — не бывает таких команд! Я-то уж знаю — я в армии, можно сказать… двадцать лет, нах!

Ильичев, надо признать, ржал вместе со всеми, как конь, но потом, втихушку, предупредил:

— Ты, Вань, смотри… доиграешься! Комбат… он говорят — злопамятный! Кто-то шепнет, а тот, юмора не поняв, злобу затаит!

«А то я сам не знаю, что из меня «балбесистость» подчас прет — хрен остановишь!».

— Ну что… дошутился, мать твою, дурень! — принес как-то новость приятель, — Командирское совещание было сегодня! Решали кого назначить помкомроты.

— И чего решили? Что-то мне говорит… что помкомроты будет назначен… один мой хороший знакомый сержант. Разве нет? — усмехнулся Косов.

Ильичев смутился, но все-таки не смог удержать довольной улыбки:

— Ну да… после Нового года будет приказ по училищу. Меня назначили, можешь поздравить!

— Поздравляю, Степа! Бодро карьеру делаешь! Молодца! — хлопнул приятеля по плечу Иван.

— Ага… спасибо! — кивнул Степан, — Но я сейчас — не об этом! Когда решали… ну… еще до совещания. Кого в «замки» вместо меня, я предложил тебя назначить! Но… эти твои шуточки, «смехуечки» — хрен там! Комбат сказал, что… юмор он понимает, но такого несерьезного курсанта на должность… фактически — комвзвода! Не хрен делать курсанту Косову на такой должности!

— Степа! Это ты не понимаешь! Мне на кой хрен все эти «веревки»? Комвзвода? Да я бы и от отделенного отказался — мне так жить проще будет! Только вот… некоторые — подсунули как-то мою кандидатуру! Так что… мне карьер не делать! Я карьер в войсках делать буду! — засмеялся Иван.

— Ладно… не журись, казюля! Так кто у нас — «замок» теперь? — успокоился Косов.

— Амбарцумяна назначат! — буркнул Степан.

— Ну — так это и правильно! Ара — он товарищ серьезный, ответственный! И лишнего во власти не натворит! И без головы от власти не останется! Одобряю!

В тир, к Кравцову, они пошли вдвоем, с Ильичевым — в качестве моральной поддержки, ну и… интересно стало Степе. Да вообще, как ни «хаял» Степа в свое время хохлов, как племя, но — вовремя засветиться перед руководством или преподами — считал нужным и полезным. Тоже… продуманный тип!

Кроме Кравцова, здесь были еще два преподавателя боевой подготовки, и, что вообще-то было неожиданно — взводный Карасев и их ротный — Самойлов, Семен Васильевич. Надо сказать, что за прошедшее время Косов сильно зауважал, что того, что — другого. Карасев, при всей его внешности и молодости был командиром вдумчивым, пусть и въедливым. Да и Самойлов, насколько понял Косов, не был склонен «махать шашкой» в деле «наказания невиновных и награждения непричастных». Лет тридцати на вид, среднего роста и худощавый, с небольшими залысинами на высоком лбу, был, в основном, спокоен и даже — немногословен. Да, хороший командир, чего там…

Косов доложился, Ильичев — попросил разрешения присутствовать.

— Товарищи командиры! Прежде чем начать показ того, что я смог усвоить за время занятий в стрелковом кружке Дома Красной армии Красно-Сибирска, прошу разрешить дать некоторое пояснение… почему все это возникло. Вообще — сама идея подготовки бойца с имеющимся на руках короткоствольным оружие. Всем известно, что револьверами или пистолетами вооружаются, в основном — командиры подразделений. Также известно, что стрелковый бой можно разделить на бой в обороне, и бой в наступлении. В обороне — командир командует действиями подразделения, оценивает складывающуюся обстановку, принимает решение на маневр силами и средствами, организует взаимодействие с соседними подразделениями и другими родами войск, а также — вышестоящим командованием. Здесь все понятно… и лишь в случае неудачи… или численно превосходящим силам противника, у командира может возникнуть необходимость использовать штатное личное оружие.

Другое дело — бой в наступлении. Ситуация может меняться очень быстро… подкрепления противника, отсечение части подразделения… да много что может спутать планы. И тут личное оружие ему — просто необходимо. Также — как умение им пользоваться быстро, четко и уверенно. Бой в траншее противника, внезапная контратака, рукопашный бой…

Поэтому… ставку мы сделали на быстрые и уверенные действия с оружием. Начнем с извлечения оружия из штатной кобуры…».

Еще до начала рассказа и показа, Косов, получив у Кравцова револьвер, выбрал также и кобуру — в меру старую и разношенную. И потому, пошагово, начал рассказывать и показывать то, что он успел освоить на тех занятиях.

— То есть… если я правильно понял, точность стрельбы здесь не главное? — задал вопрос один из инструкторов-«огневиков».

— Бой, тащ ктан… это не соревнование, кто сколько очков выбьет! Поэтому — само попадание — уже неплохой результат. Противник уже будет выведен из строя. К тому же — никто не запретит стрелку произвести второй выстрел по тому же врагу, чтобы убить наверняка. Уже чуть лучше прицелившись. Поэтому, главное — быстрота выстрела и попадание в мишень! То есть… по врагу, конечно же!

Он последовательно прошел все ступени подготовки, которые они отрабатывали с Лазаревым. Только — кувыркаться не стал. Все же — полгода пропущено!

— Ну что ж… товарищи командиры! — взял слово Кравцов, — Я полагаю… надо дать курсанту возможность показать все элементы в практической стрельбе? Вы не против?

Отстрелялся Косов — существенно хуже, чем на показе в Красно-Сибирске. Опять же — по понятным причинам.

— Ну что, Косов! Было очень интересно послушать и посмотреть… на все это! — подвел итоги Кравцов, — Так ты говоришь, черновики методички у Лазарева была, да?

— Так точно, тащ ктан! Только вот не знаю, дошло ли дело до типографии…

— Ладно… спасибо, Косов! Можете быть свободны. А мы, товарищи командиры, подумаем, да? К руководству училища сходим. А то — чем черт не шутить — введут такую дисциплину в соревнования округа, а мы — не готовы! Не хорошо! Никак честь училища ронять нельзя!

На обратном пути Ильичев все гундел Косову в ухо, что он, Косов, то бишь, свинья такая, ничего про этом дело другу не рассказывал! Как же так?!

— Степ! Ну рассказал бы я тебе, и что? На пальцах, что ли все показывать? Ни оружия у нас, ни места для занятий, ни патронов для тренировок! А сейчас… может что и сдвинется!

Ильичев в сердцах плюнул:

— Если что и сдвинется — то только когда рак на горе свистнет! У нас, как ты знаешь — до-о-олго запрягать любят!

— А что ты можешь изменить? Ничего! Вот… подождем результата совещания у руководства. Примут решение… пусть даже на случай — подстраховаться! Тогда — да, будем тренироваться! Только, Степа, сразу предупреждаю, если ты плохо там, в тире, слушал — заниматься этим — долго, муторно, скучно!

Иван сидел вечером в Ленинской комнате за столом, над листком бумаги и раздумывал — чего ему написать Кире. Это было третье его письмо. А вот что писать… на ум не приходило! Писать о чувствах? Так… не то, чтобы они ушли, нет! Только — оказались несколько затенены происходящим здесь и сейчас, в училище. Да и неловко как-то… о чувствах писать! Он ведь… так и не признался ей. Да и опять же… Стали накручиваться мысли — а надо ли девушке «голову глумить»? И вот… что писать?

Первое письмо в одну страничку листка, вырванного из тетради в клеточку, было наполнено жизнеутверждающей глупостью — «прибыл, разместился, сдал экзамены, зачислен, прошел полевой лагерь! писать было некогда, прости! и — у меня все хорошо! жду писем!».

Второе письмо… второе письмо он придумал, как написать! Если нечего писать о себе — пиши о людях, которые тебя окружают. Сержант-герой Ильичев, Гиршиц, Амбарцумян, да тот же — Капинус. Об отцах-командирах, суровых и мудрых. Об училище — старинном и овеянном славой!

А вот сейчас… о нарядах что ли писать? Или… как они с Ильичевым славно отдохнули?

Кира написала ему дважды. И вот… прямо между строк письма он видел ту же проблему, что и у него! О чем писать? Вот прямо представил, как Кира сидит за столом в ее комнате и глядя в окно, над листком бумаги, думает… А еще — на столе ее стоит подаренный им на Новый год — канцелярский набор!

Она писала ему о происходящем в семье — кратко; о своей учебе в институте, об однокурсниках. И только в одном письме, в самом конце его… даже — в самом конце странички — «Скучаю!». Все.

Насколько легче было с письмами Завадской. В этом же письме — строки для Ритки. Там он… не то, что не стеснялся, но подпустив тумана и вуали, четко говорил — как он скучает по встречам с ними. Свой быт в училище описывал с юмором, настолько возможно, но тоже — не растекался мыслью по древу. Да, и от Лены он получил два письма. И вот… умеет же женщина! Вроде бы и слова обыденные, но… нежность какая-то в письме была. Только — фрагментами — стеб над ним и подколки! Ну — это уже Ритка постаралась, язва такая! И письма были написаны двумя разными, хоть и красивыми… почерками.

А во втором письме от Завадской была самая настоящая бомба и провокация! Он сразу почуял неладное, только взяв письмо в руки! Ага… там была фотография, где обе женщины стояли перед фотокамерой, приобняв друг друга за талии. Очень хорошая, четкая фотография по размерам конверта. И женщины были… ах, какие! В юбках-блузках из Дома мод, в туфлях на каблучках, в явно видимых чулках на стройных ножках, они были… королевами!

Недаром Ильичев, когда все-таки выпросил у Косова… «на посмотреть!» фотографию, пялился на них довольно долго… а потом — тихонько завыл:

— Ух ты какой гад, Ваня! Ни хрена ж себе, какие у него подруги! Это ж… это ж как ты… умудрился с такими-то познакомиться? Да так, что они еще и фотокарточку ему шлют?! Вот только не ври мне, Ваня… что ты… с кем-то из них… А какую, собственно? Или… ни ту, ни другую, да? Признайся честно! Просто… знакомые, да? Это ж… красавицы, каких поискать! Таких только вон… в журналах можно увидеть! Прям артистки какие-то!

Косов посмотрел по сторонам — «не видит ли кто?». Но курсанты в Ленинской комнате занимались своими делами, и они, сидевшие в одном из углов, никакого внимания — не привлекали!

— Не поверишь, Степа! Ну… это дело твое! Но вот… обеих! И — ту, и — другую! Причем сразу… ну… по очереди, то есть!

Ильичев возмущенно отодвинулся от него, потом с силой ткнул его кулаком в плечо:

— Врешь! Врешь, гад такой!

— Да ладно, тебе, Степа! Завидуй молча, да! А не веришь — так дело твое! — гордо задрал нос Косов.

Ильичев был раздавлен. Ильичев был — ошеломлен! Он долго молчал, продолжая пялиться на карточку, потом вздохнул:

— Не… ну чё… завидую, конечно! Вот прям… очень завидую! Везет же некоторым… засранцам! Это где ж такие… дамы-то водятся… Хоть взглянуть бы… глазком!

— Да ладно, тебе, Степа! Чего там… будет еще и у тебя на улице праздник! Вон… ты сам рассказывал, что учительница та… ты ж сам говорил — ух!

— Ну да… ух. Только все же она… попроще была. Красивая, конечно, и все при ней. Но… попроще! Теперь я понимаю, почему ты от Катьки — не в восторге! После таких-то…

«Эге-й! Это ты… Киру еще не видел! А Фатьма? А Рыжик?».

При мыслях о последних двух — стало грустно и даже… очень грустно!

А чтобы не грустить — он вновь погрузился с головой в жизнь и быт училища! До изумления выматывая себя на зарядках и тренировках! К тому же… им разрешили притащить на время — зима же! — в Ленкомнату пару гирь полутора пудовых. Они, по договоренности же! освободили угол помещения, сколотили из разных обрезков досок с хоздвора настил, чтобы паркет не попортить… И всегда по вечерам в этом углу кто-то из курсантов пыхтел! А то и группа курсантов — организовывая своеобразные соревнования между собой.

Ага… постепенно втянувшись в курсантский быт, обзаведясь необходимыми навыками выполнения заданий и поручений в срок и правильно, первокурсники обзавелись пусть небольшим, но личным временем по вечерам. А его, это время, требовалось чем-то заполнять! Для подтягивания отстающих были созданы группы курсантов, успевающих хорошо и отлично. Эти товарищи не давали «троечникам» никакого житья. Ну а что — воспитание коллективом! Проверенная метода!

Но все равно, уже оставалось время, когда «курки» могли вот так — посидеть в кубрике, или — лучше в Ленкомнате, потому как до отбоя на кроватях сидеть — ни-и-з-зя! И кто-то даже притащил в Ленкомнату гитару и гармонь. Скорее всего — тоже с подачи руководства и политсостава. Говорилось же что-то о проведении ближе к весне конкурса самодеятельности? Вот — алло, мы ищем таланты! Особых талантов пока не проявилось. Только вот Гиршиц удивил — очень уж он неплохо играл на гармони! Даже, можно сказать — профессионально играл, на взгляд Косова. Еще пара человек тоже — что-то могла показать. На той же гармошке. Еще пара-тройка — как-то сыграть на гитаре.

Ильичев, редиска, нехороший человек, рассказал курсантам, что Косов играет на гитаре и поет. Пришлось тоже… показывать на что способен. Спел пару песен. Был признан — вполне! Да и… скучно по вечерам, бывало, развеяться иногда хотелось. Вот и…

Посмеиваясь над какой-то шуткой, они с Ильичевым вечером зашли в роту.

— Слышь! Опять кто-то голосит… и похоже — в бытовке! — недовольно хмыкнул Ильичев.

Дело в том, что в бытовке… играть было не то, что нельзя… но… Гитара и гармонь лежали в шкафах Ленинской комнаты — вот там и играйте! На то она и Ленинская комната, развиваться, то есть! А бытовка? А в бытовке нужно форму гладить, в маленькой комнатушке перед бытовкой — ботинки начищать! А не это вот все!

Но! Чем «куркам» нравилась бытовка — а на столах, покрытым старыми армейскими одеялами для удобства глажки — сидеть было уютнее! Да если еще и покурить там? Вообще — комната релаксации! Но… Ильичеву, как «замку», а вскорости — помкомроты! Такое — против шерсти! Вот он… и ощетинился! Сейчас пойдет «разборки» наводить!

Желая снизить накал сержантского гнева и желания наведения порядка, Косов прислушался и протянул:

— И кто это… так хреново «Лимончики» исполняет? Что за «поц» портит нормальную песню? — и первым направился к бытовке.

Как он уже не раз для себя отмечал, в это время большое количество народонаселения ничего против явного «блатняка», а также — «приблатненных» песен… и прочего «шансона» — не имела. Ну… привычным было это для простого народа. Выросли рядом с таким «контингентом» и с детства слушали такие песни. А молодая советская культура — еще не могла предложить в достаточном количестве хороших песен, не об особенностях арестантской души и прочих прелестях «воровского хода». Ничего здесь пока не попишешь! Хотя… вот тот же Косов — уже внес же лепту в развитие этой советской культуры, пусть и путем явного и наглого воровства? Хотя… почему явного? Кто об его плагиате знает? Никто? Ну и… значит — нет его, этого самого…

Занырнул в бытовку, оценил обстановку! Ага, Гиршиц — наглаживает форму. А терзает гитару и слух Косова… ну кто бы мог подумать? Курсант Капинус!

— Товарищ Капинус! Мало того, что Вы порядок нарушаете… в плане — несения культуры в массы в неположенном помещении… Так Вы ж и делаете это… даже не знаю, как сказать! В общем! Мальчик! Дай дяде инструмент, дядя покажет — как надо!

Капинус фыркнул и нехотя передал гитару Косову.

— Смотрите, пока маэстро жив и в силах!

Косов взял ноту… послушал гитару:

— Я умею молотить, умею подмолачивать!

Умею шарики крутить, карманы выворачивать!

— Ах, лимончики, вы ж мои лимончики!

А где растете Вы? У Соньки на балкончике!

Закончив петь, он встряхнул гитару, и, усмехнувшись, сказал:

— Вот так надо петь, Капинус! На кураже! На кураже! Девочкам это нравится!

Тот хмыкнул в ответ.

— Иван! А что значит — шарики крутить? — перевел тему Гиршиц, великий миротворец!

— Это, Юра, у воров-карманников есть такое упражнение — для разработки пальцев, чтобы были ловкие и умелые! Берутся два шарика от подшипников… и крутятся между пальцев! И чтобы — не упали! Слышал выражение — «Ловкость рук и никакого «мошенства»?! Вот — оно оттуда! Можно еще пятаки также крутить!

— А ты откуда это знаешь? — с усмешкой спросил Капинус.

— Я, Павел, воспитывался в детском доме. А там, знаешь ли, ни хрена не институт для благородных девиц! Ага… оттуда и знаю!

Косов снова поднял гитару:

— С адесскага кичман-на… сбежали… эх! два уркан-на!

Сбежали два уркан-на… да на во-о-олю!

На Княжескай малине… да! на Княжескай малин-не!

Ане астанавились… атдыхнуть!

И более бодрый проигрыш!

— Адин — гирой гражданскай, махновец партизанскай,

Добрацця невредимам нисумел!

Он весь в бинты адетай, и водкай подагретай…

И песенку такую он запел:

Таварисч, таварисч!

Балять мае раны! Балять маи раны на баке!

Адна заживаить, драгая — нарываить,

А третья открылась в глыбаке!

Закончив подвывать печальный рассказ о разочаровании в выборе жизненного пути отдельно взятого индивида, Косов передал гитару Капинусу:

— Вот где-то так… Павел! С чуйством надо! С чуйством! И женщинам это нравится. И людЯм!

Капинус засмеялся в ответ.

— А ты знаешь, Иван… Хорошо ведь спел! Правда — хорошо! — высказался Гиршиц, — Только я немного с другими словами, эту песню слышал!

— Ну так… песня старая. Пелась давно и разными людьми. Поэтому — возможны варианты!

— А почему ты в песне про махновца пел? Я слышал, Утесов по-другому поет! Слова другие! — а вот сейчас Капинус задал вопрос уже не простой… каверзный такой вопрос.

«Интересно — специально, или нет?».

— Знаешь, Павел… В течении Гражданской войны, к большевикам разные люди прибивались. Кто — надолго, а кто — нет. Попутчики! Слышал такое выражение? Эту формулировку сам Владимир Ильич придумал. Не помню дословно, но… что-то — по пути к Мировой революции, к нам будут прибиваться разные попутчики… Как-то так.

— Да… я тоже слышал такое. Или — читал где-то! — выручил Косова Гиршиц.

«А в проеме-то бытовки — еще народ стоит! Видать — послушать песни подошли!».

— Иван! А спой еще что-нибудь? — попросил кто-то из коридора.

— Не, ребята! Время уже позднее, а мне еще форму постирать нужно… Давайте… Ну — вот, хотя бы в субботу после ужина концерт устроим?! Юра! Гиршиц! С тебя аккомпанемент на гармони! И отговорок слушать не хочу!