Встречи с Британией

МОЛОДОСТЬ СТАРЕНЬКОГО ЛЛАНЕЛЛИ

Лланелли — небольшой городок на берегу залива в Уэльсе. Далеко ли это от Лондона? Если мерить нашими российскими масштабами, то совсем рядом — 350 километров по прекрасной современной автостраде.

Но по английским масштабам Лланелли чуть ли не на краю света. Немногие лондонцы даже знают, где находится этот город. Далеко не все жители Лланелли бывали в Лондоне, случались и такие, что всю жизнь прожили и умерли, не повидав столицы.

Когда-то здесь добывали уголь и — благо море под боком — отправляли его кораблями в другие города. Наличие неподалеку железных руд и других полезных ископаемых привело к созданию сталепрокатного производства. Лланелли стал единственным местом на Британских островах, где изготовляются тонкие жестяные листы для консервной промышленности. До середины 50-х годов их производство было ручным, точно таким же, каким оно было в прошлом веке. С переоборудованием предприятий и введением автоматики освободились тысячи рабочих рук, резко выросла безработица. Вот тогда-то сюда на дешевую рабочую силу и ринулись капиталистические фирмы. Одно за другим открывались в городке новые предприятия: завод игольчатых подшипников, завод точных инструментов, отделение западногерманского концерна Тиссена, огромный автозавод фирмы «Бритиш Лейленд», фабрика кухонного оборудования «Малтифлекс» и множество мелких предприятий.

Утром Лланелли сверкнул синевой залива и зеленью крутых холмов. Сбегающие с гор перелески и рощи встречались с полянами, усеянными синими колокольцами. С холма Степни был виден весь город в причудливом сочетании камня и леса, труб и листвы. Люди на улицах спешили на работу. Среди них выделялись юноши и девушки в потертых джинсах, они потряхивали жестяными банками, в которых гремела мелочь. На груди у каждого из ребят висел плакат. Я спустился с холма Степни. Не прошел и двух шагов, как перед моим носом решительно тряхнули жестянкой. Желая знать, на что подаю, я прочитал надпись на плакате: «Сбор в пользу городского театра». Потом заметил, что многие, очень многие прохожие останавливались и, пошарив в карманах, расставались с деньгами.

— Скажите, где бы я мог подробнее узнать о городском театре? — спросил я очередного сборщика, и он указал на здание муниципалитета.

Там, в маленькой, заваленной бумагами и заставленной столами комнатке, познакомился я с мистером Хемфри, учителем, и Дианой Джонс, молоденькой служащей, которые и рассказали мне историю театра.

— Вы, конечно, заметили, как неуютен наш город по вечерам, — начала рассказ Диана. — У нас предостаточно разного рода клубов и нет ни одного театра. Я не говорю о театральной труппе, это была бы слишком большая роскошь, я говорю просто о помещении, где можно было бы устраивать разного рода представления. Вы даже не подозреваете, как много молодежи в нашем городе — и школьники, и студенты, и рабочие, и служащие. Но, кто бы они ни были, все любят искусство, все или поют, или танцуют, или играют на музыкальных инструментах. Музыкальность — национальная черта нашего народа.

Знаете, какие у нас интересные есть коллективы! Молодежный оркестр. Играют как боги! Хор девочек. Не послушать его, побывав в Лланелли, нельзя. Но все эти коллективы как нищие слоняются из помещения в помещение, то в поисках репетиционных залов, то залов для выступлений.

В прошлом году молодежному оркестру вроде повезло — его участники, конечно на свои собранные средства, сняли зал в женской школе. Радости не было границ. И что же вы думаете? В школе был пожар, и все музыкальные инструменты оркестра сгорели.

Порой нашим коллективам удается найти помещение, кто-нибудь да согласится сдать, но они тут же натыкаются на трудности, которые вам могут показаться в наш век смешными, — в городе невозможно достать напрокат пианино. Конечно, в частных домах есть, но в них живут люди, к которым не обратишься с такой просьбой. Нам приходится брать пианино напрокат в соседнем городе Суонси, что в сорока километрах отсюда.

— Вот молодежь и решила начать борьбу за театр, — теперь говорит мистер Хемфри, — а меня привлекли в председатели комиссии как старого опытного волка, потому что в городе на молодежь некоторые господа смотрят с сомнением. Вы знаете — я загорелся, просто помолодел.

И, главное, я увидел, как много можно сделать, если захотеть. В нашу комиссию вошли молодые учителя, врачи, рабочие. Что касается последних — те оказались настоящими зачинщиками больших дел. Вот посмотрите!

Мистер Хемфри протянул мне обычный банковский чек.

— Этот чек от рабочих трех крупнейших предприятий британской стальной корпорации. Рабочие сделали отчисления от своей недельной зарплаты, и мы сразу получили в руки довольно большую сумму для строительства театра.

— Ну на сегодня довольно, — сказал вошедший в комнату паренек с жестянкой в руках.

— Знакомьтесь — Рон Филлипс, рабочий завода «Лейленд», наш активист! — представила паренька Диана.

Это он вместе с друзьями-рабочими был инициатором многих славных дел по созданию театра. На счету добрых начинаний Рона еще и история с посадкой деревьев, о которой рассказали его друзья.

Год назад молодые рабочие Лланелли собрались в выходной день для высадки деревьев в парке. Они посадили за один день более тысячи стволов. Ночью какие-то хулиганы вырвали часть деревьев. Рон кинул клич и вместе с друзьями снова принялся за посадку. Сад был восстановлен. Несколько ночей ребята дежурили возле саженцев, но хулиганы больше не пришли.

— Рон, — спрашиваю я, — а если бы еще раз вырвали?

— Снова бы посадили. И так до тех пор, покуда они бы не сдались!

На заводе Рон работает на большом конвейере, а после работы спешит управиться с неотложными делами, их у него хватает.

— Вы думаете, что у нас только одна проблема — театр? — Рон усмехается. — Если бы! А восстановление сгоревшей женской школы! А сборы на музыкальные инструменты, которых лишились музыканты при пожаре! И что-то нужно делать для улучшения городского стадиона!

Мы не даем и не дадим покоя нашему городскому совету. Видите, вон там, перед окнами муниципалитета, щит. На нем мы отмечаем, сколько собрали денег за день. Щит мы установили так, чтобы он смотрел прямо в окно мэру нашего Лланелли. Он каждый день видит, как продвигаются наши дела. Скоро ему придется принять участие в обсуждении проекта постройки театра.

— Ну не так скоро! — качает головой мистер Хемфри. Но Рон его не слышит, он-то уверен в обратном.

У меня было запланировано посещение завода фирмы «Бритиш Лейленд», изготовляющего детали для легковых автомобилей. На этом заводе работает Рон. Управляющий заводом любезный мистер Гриффитс, готовясь к встрече с советским журналистом, решил, видимо, продемонстрировать «единение труда и капитала». Он пригласил на обед в директорское помещение нескольких своих служащих, представителей профсоюзов и нескольких рабочих.

Но надо же было такому случиться: едва ложки заплавали в супе, началась объявленная профсоюзом механиков общенациональная забастовка.

Профсоюзные руководители, извиняясь, один за другим покинули обеденный зал.

В итоге мы с мистером Гриффитсом, растерянным и смущенным, остались одни.

Когда я вышел от него, рабочие расходились по домам. Среди них мелькнуло задорное лицо Рона.

— Что, не удалось Гриффитсу показать вам спектакль до конца? — крикнул он мне и засмеялся.

Девочки пели уэльскую народную песню на родном языке. В его гортанном и вместе с тем очень плавном звучании было особое очарование. Девочки пели о родном доме, о тропинке, которая ведет от дома и по которой непременно нужно вернуться домой, о белых облаках над черными горами Уэльса, о ветре, который уносит мечты.

Хор девочек Лланелли известен далеко за пределами города и даже страны. Он выступал на сценах Голландии, Бельгии, Чехословакии, Румынии, Австрии, Югославии, ФРГ, Болгарии.

Его организатор и художественный руководитель — Хайвел Вильямс двадцать пять лет назад основал этот хор. Он был инженером, но с детства любил музыку и чувствовал в себе организаторские силы.

Шли годы. За четверть века перед глазами Вильямса прошло 2500 девочек. Многие из тех, кто пел в хоре прежде, — мамы тех, кто поет сейчас. Многие стали профессиональными музыкантами.

А проблемы у хора все те же, что и двадцать пять лет назад: негде выступать, нечем платить за приобретение национальных уэльских костюмов, нет средств на гастроли.

— Когда я слышу, что они поют хорошо и радуют людей, — говорит Вильямс, — все неурядицы начинают казаться пустяками, но когда неурядицы мешают им петь хорошо — это уже не пустяки. Мои девочки мечтают о поездке в Советский Союз, они наслышаны, что у вас даже в маленьких селениях есть клубы, где можно выступать. А это, как вы знаете, для нас больной вопрос.

Девочки пели на уэльском языке, на том языке, который не так давно был практически запрещен, а его преподавание преследовалось. Но нельзя запретить родной язык — это безумие, — чем больше его запрещали, тем сильнее он жил в песнях и сказаниях народа, в домах, где люди не желали говорить ни на каком другом языке.

В половине девятого утра я подошел к дверям школы для мальчиков. И сразу же попал на утреннее собрание учеников. Директор и учителя в черных академических накидках и четырехугольных шляпах. После короткой молитвы исполняется псалом, после чего делаются объявления на текущий день.

Директор школы Денис Джонс энергичный, немного резковатый человек, бесконечно любящий свою работу. В эту школу он пришел лишь три года назад и сразу же воспользовался данным директору правом устанавливать по своему усмотрению объем школьной программы. Он увеличил обязательное обучение уэльскому языку с двух до трех лет.

— В последнее десятилетие, — рассказывает Денис Джонс, — началось активное движение за возрождение языка. И люди борются за право говорить и писать на нем, ибо он представляет собой олицетворение древней культуры, пятнадцативековой литературы.

Директор показал мне классы и кабинеты. Повсюду царил образцовый порядок.

— Ведь не скажешь же, что находишься в захудалой, провинциальной школе? — спросил он меня на прощание.

Я совершенно искренне заверил его, что и в самом деле ничего подобного о его прекрасной школе сказать нельзя.

Предмет особой тревоги директора — выпускники. Это для них в течение целого года в школу по его приглашению приходят люди разных профессий — рабочие, инженеры, врачи, банковские служащие, моряки. И в отдельной комнате они ведут собеседования с учениками, рассказывая все о своих профессиях, отвечая на многочисленные вопросы школьников.

После таких собеседований неугомонный Джонс сам собирает ребят, и вместе они обсуждают будущие профессии.

Да, с таким директором школы дети могут мечтать о будущем. Неизвестно, как сложатся их судьбы, но годы, проведенные в тесном общении с сильным, умным и благородным человеком, несомненно, оставят свой след в молодых сердцах.

Поль Льюис, молодой преподаватель университетского колледжа в городе Суонси, одновременно и руководитель профсоюзных курсов для шахтеров. Собираясь в шахтерский поселок Аммандорф, что лежит милях в двадцати от Лланелли, Поль предложил мне поехать с ним, сказав при этом загадочно:

— Там вы увидите нечто для себя дорогое и в этих местах неожиданное.

Дорога в Аммандорф вела между терриконами, возвышавшимися то слева, то справа. Было ясно, что здесь добывают уголь.

Подъезжаем к зданию «Социального клуба Аммандорфа». По дороге Поль рассказал мне, что клуб этот был создан в 1936 году самими шахтерами. И до сих пор предметом гордости его членов является то, что кружка пива здесь всегда на два пенса дешевле, чем где бы то ни было.

Завидев Поля, шахтеры — а их человек тридцать — шумно его приветствовали, а узнав, что он сегодня с гостем из Советского Союза, еще более зашумели.

— Тогда, — перекрыл шум голос старого шахтера, — тогда мы сегодня будем заседать в Кремле!

Я недоуменно гляжу на Поля, а он улыбается.

Все вместе мы проходим через узкий коридорчик в небольшой квадратный зал, окрашенный в голубой цвет. Сразу видно, что это место почетное — здесь чисто и светло.

На стенах портреты. С них смотрят лица шахтеров, ушедших добровольцами на помощь республиканской Испании и погибших там.

— Но почему же этот зал вы называете Кремлем? — спрашиваю я.

Шахтеры проводят меня к центральной стене зала, и я вижу небольшой бюст Владимира Ильича Ленина. Бюст темный, чугунный, очень похожий на те, которые встречаются у нас. И все-таки он другой.

— Один наш паренек отливал. Вы как считаете, похож? — Шахтеры впиваются в меня глазами.

Я говорю им, что похож.

Потом начались занятия. Сначала Поль говорил о методах и принципах классовой борьбы в современных условиях, потом отвечал на вопросы, разъяснял непонятное.

После занятий шахтеры захотели расспросить меня о жизни в Советском Союзе, об их коллегах, об условиях их труда.

Весь вечер в стенах Кремля шел оживленный разговор. Никто не уходил.

Сама собой беседа перебросилась на сегодняшнюю жизнь в Аммандорфе.

— Да, — раздался из дальнего угла молодой голос, — наша Англия — самая плохая страна для шахтеров. Вот я как быстро сварился, а мне всего двадцать два. Теперь кляну тот день и час, когда полез под землю. Условия работы зверские. Платят мало. А наше поколение, наверно, слабее стариков — вон они всю жизнь провозились с углем, как кроты, а ничего, живут, пенсию проживают. А я с прошлого месяца получил медицинское разрешение не работать в забое по здоровью. Теперь места «наверху» искать надо, а «наверху» при шахте заработки совсем нищенские. Вот и думаю подаваться отсюда.

— Ты стариков не трогай. Я хоть и живой, а просвети меня рентгеном — ничего внутри, кроме черной пыли, и нет.

Это говорит очень старый шахтер, широкий, приземистый, круглолицый.

— Я ушел на пенсию в 66 лет, — рассказывает он мне, — а когда мне было только сорок, врачи установили у меня всего лишь 20 процентов трудоспособности — пыль виновата. А я все равно в забое работал — жить надо было и семью поднимать. Всю жизнь у меня из зарплаты выдирали определенную сумму мне же на пенсию. И вот теперь получаю на двоих с женой 15 с половиной фунтов в неделю. Скажите, можно прожить на такие деньги?

Долго в этот вечер не расходились шахтеры из своего клуба, долго не отпускали нас с Полем. И долго махали нам вслед своими поношенными, заскорузлыми кепками.

Со сложным чувством покидал я Лланелли.

Было грустно оттого, что театра в городе пока еще нет, чудесный хор вынужден претерпевать неудобства, жизнь шахтеров оставляет желать много лучшего.

Но все же и радостно было тоже от сознания, что Лланелли оказался не затхлой провинцией, а городом, где бурлит и многое обещает молодая жизнь.

И я лишний раз понял, что в каждом городе этой страны есть свой Рон, своя Диана, свой директор Джонс, свой Поль-просветитель.

А если они есть — значит многое хорошее еще впереди.