Встречи с Британией

Не нужно напрасных догадок и версий,

вчера и сегодня сличив,

тот памятник мертвым на острове Джерси

достаточно красноречив.

Как жили на вид суховатые люди,

таившие пленных в домах?

Преследовал бешеный грохот орудий

и собственный млеющий страх:

паучья, холодная, жесткая лапа

за волосы ночью берет,

и хрипло-пронзительный голос гестапо

про смерть за укрытье орет.

А в темном подполье,

в промозглом подвале

пермяк и рязанец вдвоем.

Спасенные спасшему смогут едва ли

поведать о чем-то своем,

но люди в войну и без слов понимали,

что хочет сказать человек:

одно непонятно — зачем тосковали,

когда вспоминали про снег,

те двое?

И даже запомнили слово,

на острове Джерси оно

звучит как экзотика севера — Snow[2],

легко, непривычно, смешно.

Когда долетали победные вести,

сиял притаившийся дом,

но были те двое

расстреляны вместе

и вместе зарыты потом.

Сплелись над землею высокие травы

и долгие гимны поют,

но мертвым не надобно собственной славы,

безмолвен их вечный приют.

Прошло тридцать лет.

Еще живы иные,

кто прятал, кто помнит, кто смел...

Их кружат дела и заботы земные,

у каждого разный удел.

Случается всякое в жизни планеты —

бесчисленны кольца на пнях,

но главное в жизни у каждого где-то

осталось в тех горестных днях.

Присядет старушка на гладкий приступок,

коснется прохладных перил.

Ужели она совершила поступок,

который ей жизнь озарил?

Да, память тех дней не смиряет разбега,

тревогой сердца веселя,

и странно волнует подобие снега,

когда зацветут тополя.

Вот уже поколения выросли

в многозвучных полях тишины,

с поля боя ни пули не вынесли,

слава богу, не знают войны.

и глядят на останки строения,

что оставлены им, как урок,

без волнения, без вдохновения —

разве это поставишь в упрек?

Мы желаем им праздника светлого

и храним от волнений лихих.

— Не видал, значит, не было этого! —

Как, однако, все просто у них.

Горькой радостью,

сладкой обидою

обдают они наши сердца

и проходят беспечной элитою

по земле и... по праху отца.

Наш век

ничем других не хуже:

все так же мается душа,

постромка разве что потуже,

короче разве что вожжа.

Наш век

ничем других не лучше:

все так же входим в смуту дней —

умы расчетливей и круче,

сердца колотятся сильней.

Все тверже звук земного шага,

темнее венчик над челом.

А случай —

битник и бродяга —

подстерегает за углом.

Кончается век,

неужели

мы поняли с вами его?

В его голосах отзвенели

то горечь,

а то торжество.

Мир корчится в схватках и муках,

предвидя кровавый закат,

запутавшись в точных науках,

в плену застарелых цитат.

Век жаждет высокого слова,

как зерен землица весной.

Ах, только бы снова и снова

оно не прошло стороной.

И к подвигу сердце стремится,

светло презирая беду,

как сильная вешняя птица

стремится к родному гнезду.

Здравствуй,

уменьшенный в тысячу раз,

старенький танк, игрушкою ставший,

танк, заслонивший собою нас,

не устаревший, но уставший.

Здравствуй,

ведь это же мой отец

сделал тебя на листе бумаги,

ты изменялся и наконец

вышел железный, полный отваги!

Здравствуй,

какой тебя вихрь занес

в царство игрушек английской столицы?

Можно подумать, что пылью зарос

и никогда уже не повторится

облик войны.

Я куплю тебя, танк,

дешево стоишь в обличье игрушки.

Здравствуй, мой братец,

что целишься так

дулом отцовской отличнейшей пушки?

Иль не узнал?

Это ты у меня

отнял отцовские праздники, будни,

не было часа и не было дня...

Впрочем, так надо, считаться не будем.

Здравствуй, мой кровный,

ты добр и суров,

много в тебе от отцовского нрава;

на перекрестках годов и ветров

не остывая горит твоя слава.