Встречи с Британией

Весна прибежала на остров,

оставив цвести материк,

и здесь показала свой острый,

зеленый, болтливый язык.

Шутила:

— А ну-ка поймайте,

я вам чудеса покажу,

любое пальто надевайте,

я всех до костей просквожу!

Но люди уверенно знали —

всему свой жестокий черед,

и в прятки с весной не играли —

она никуда не уйдет.

Задумалась, затосковала,

пропала охота играть,

и чаши цветов раскрывала,

как старая добрая мать.

Цвели королевские парки,

бежали легко скакуны,

весна раздавала подарки,

которым не знают цены.

Потом наступили минуты,

когда утомленно она

заплакала вдруг почему-то,

и громом зашлась тишина.

Потом успокоились ливни,

шуршали шаги ветерка,

промытого месяца бивни

пронзили насквозь облака,

и было понятно все это,

и некому ставить в вину:

зачем так безжалостно лето

мгновенно убило весну.

На острове чужом

манит необычайно

случайной встречи дом,

его глухая тайна.

Вошла и вышла я,

немного мне сказали,

но тайну бытия

узнала я едва ли.

Что вынесла?

Налет

пустого впечатленья,

улыбок сладкий лед

и со следами тленья

дежурные слова:

— Спасибо,

извините... —

А в небе синева

и солнышко в зените,

и хочется бежать,

а возле поворота

лукаво задержать

случайного кого-то,

и, вздору подчинив

свое предназначенье,

смеяться, изменив

привычное теченье

реки своих забот,

но возле поворота

чужая жизнь течет,

и не моя забота...

Тут ведется со времени óно

слово к слову спокойно вязать,

толковать про туман Альбиона,

будто не о чем больше сказать,

будто это защита какая

от себя, от тебя, от других,

чтоб, внимания не привлекая,

не касаться высот дорогих.

А и где они, эти высоты,

откровенья томящихся душ?

Тихих домиков мелкие соты,

палисадников пестрая глушь,

и рассчитанность каждого жеста,

и размеренность каждой судьбы...

Может, попросту мне здесь не место

с бесполезным порывом борьбы?

Да, попала сюда я случайно,

снежной каплей в дождливом окне,

но проникла в какую-то тайну,

совершенно не нужную мне:

люди эти отменно любезны,

необычным талантом горды:

не взлетать неоглядно над бездной,

не бежать от деньской суеты,

выражать недовольство погодой,

знать границы законов и прав,

называть свои путы свободой

и вышучивать собственный нрав.

В этом есть муравьиная сила

и могущество легоньких крыл.

Потому их беда не скосила,

пресловутый туман не покрыл.

Зеленый холм дышал устало,

ему как будто не хватало

простора или простоты,

слегка привядшие листы

вдыхали жадно и невинно

пары пьянящего бензина.

Как рыцарь, этот холм стоял

и тщетно город защищал

от времени его. Напрасно,

оно, проклятое, прекрасно

с его явленьями уродства,

юродства или благородства,

и неизбежно — в нем судьба,

что, прозорлива и слепа,

вершит случайности, законы,

дает пути, творит заслоны...

Зеленый холм. Здесь в честь Шекспира

посажен дуб, стоящий сиро,

и откровение, и тайна

в нем перевиты не случайно.

Кто был Шекспир?

Молчи, не тронь

неугасающий огонь!

Зеленый холм — мгновенье вздоха,

неугомонная эпоха,

здесь очутившись, замерла,

дыхание перевела

и вниз с опаской поглядела:

«Не высоко ли я взлетела?»

Зеленый холм. Прохладный свет.

Сквозь сотни лет. На сотни лет.