Встречи с Британией

ГОРДОСТЬ ОСТРОВА ДЖЕРСИ

Порывистый переменчивый ветер с Атлантики то гонит над островом беспросветное серое полотно облаков, то вдруг разорвет его и опрокинет над землей голубую чашу. В этой голубизне, ослепительно поблескивая, проплывают самолеты: серебристые птицы держат путь на Лондон или Париж, желтые в красную полоску курсируют между островами.

Остров Джерси — самый крупный в группе Нормандских островов в проливе Ла-Манш. Днем в ясную погоду с его крутого восточного берега видна прибрежной полосой Нормандии соседняя Франция.

Судьба Джерси, так же как и судьба соседних близлежащих островов — Гернси, Сарк, Олдерни, весьма своеобразна. Территориально и этнически все они близки нормандскому побережью Франции, но исторические события сложились так, что острова являются британской территорией, сохраняя при этом некоторую независимость.

Джерси — подобие маленького государства в государстве, здесь свой парламент, свое правительство — с главой бейлифом и даже свои почтовые марки. Попав на остров, первое время вы будете в затруднении определить, какой же национальности коренные жители, говорящие и по-французски, и по-английски, однако имеющие свое собственное наречие — «патуар». Из затруднения выведут вас они сами, называя себя «джерси-пипл», что по-русски значит «джерсийцы». Проведя несколько дней на острове, убеждаешься в том, что люди здесь строго хранят свои национальные традиции и черты.

Это их предки — потомственные животноводы вывели породу овец, которая дает миру знаменитую шерсть, названную «джерси» по имени острова.

Это они, потомственные земледельцы, уже ранней весной выращивают пунцовые томаты удивительного вкуса и аромата и снабжают ими большие Британские острова.

Это они же прославились «королевским картофелем» — небольшими продолговатыми клубнями, которые тоже рано поспевают, вкусны и питательны.

Но основная достопримечательность — джерсийская порода скота. Как бы скептически вы ни были настроены: мол, чем молоко может отличаться от... молока, едва вы испробуете здешнее, сами убедитесь, что молока, подобного этому, вы прежде не встречали. За скотом на Джерси ухаживают бережно. В ветреную погоду укрывают, укутывают каждую корову.

История оставила на острове свои следы. Старинный замок Монт-Оргей хранит предание о том, как Томас, герцог Кларенский, брат короля Генриха V, остановившись на Джерси по пути в Нормандию, был поражен красотой острова и древнего замка. Холм, на котором высится замок, был назван им Горой Гордости.

И впрямь есть чем гордиться людям, живущим в окрестностях Монт-Оргей. Однако по неумолимому, жестокому закону современной английской жизни коренных жителей в последние годы все дальше оттесняют в глубь острова. По сравнению с собственно Англией в прибрежных районах Джерси налоги намного ниже, что дает существенную выгоду бизнесменам. Поэтому как грибы растут на берегах острова отели, пансионаты, здания компаний, корпораций. Джерси превращается в солидный финансовый центр, где Сити уже представлен тремя маклерскими конторами.

Тем, кто хочет насладиться красотой острова или познакомиться с жизнью его обитателей, лучше не приезжать сюда летом. Нашествие курортников подобно нашествию гуннов, тем более что жизнь здесь подешевле, чем в Англии. Самое лучшее время для знакомства с островом — весна: густая, сочная зелень, буйное цветение плодовых и кустарников, пустые желтовато-серые песчаные пляжи и, главное, люди, несколько отдохнувшие за зиму от многочисленных гостей. Именно в такую пору в этом маленьком, пестром и сложном мирке неожиданно тепло и радушно зазвучала для меня русская речь.

— День добрый! Джерси приветствует вас! — Френсис Лесуэр говорит с сильным акцентом, но старательно, правильно строя фразы. — Я хочу прокатить вас по острову на машине, которая вам кое-что напомнит.

Он распахивает дверцу голубой, совсем уже не новой «Волги». Френсис Лесуэр — бизнесмен, хотя это слово как определение его занятий звучит слишком громко. Он уже пожилой человек, долгие годы не очень-то прибыльно занимавшийся торговлей. Где он выучил русский язык?

— Всегда мечтал его изучить. Особенно в годы войны. А время появилось лишь теперь — на старости лет. Вот и занялся. Несколько раз ездил в Лондон на месячные курсы и трижды бывал в Советском Союзе.

Лихо разъезжаясь на немыслимо узких дорогах со встречными машинами, Лесуэр за полтора часа промчал меня по всему острову. С увлечением показывал он мне памятные места, исторические достопримечательности — у входа в гавань крепость, некогда преграждавшую путь вражеским судам, маяк, уже не одно столетие подсказывающий верный путь морякам. Все эти памятники старины глубокой рассказывают о бурной и полной драматизма истории этой частички суши посреди Ла-Манша.

Но есть у Джерси и другая история, которую особенно бережно и любовно хранит в своем сердце Френсис Лесуэр. Да и не только он. Это история мужества и борьбы жителей острова во время второй мировой войны.

Ранним утром 1 июля 1940 года после бомбардировки гитлеровские самолеты сбросили на Нормандские острова листовки с требованием немедленной капитуляции. Английские войска к этому времени уже покинули все острова, военные объекты были демонтированы. Во второй половине того же дня первый отряд гитлеровцев вступил на землю Джерси. Начались годы оккупации. Позднее, в «Лондонском имперском военном музее», я получил копию приказа, подписанного Гитлером 20 октября 1941 года. Фюрер распоряжался создать долговременное укрепление Нормандских островов с тем, чтобы превратить их в неприступную крепость. Для осуществления строительных работ предписывалось использовать «труд иностранных рабочих, в особенности русских, испанцев, а также французов».

И вот через всю Европу погнали молодых ребят из далеких русских и украинских деревень и военнопленных из концлагерей для строительства неприступного атлантического вала. Навеки останется тайной, сколько пленников «третьего рейха» погибло по дороге и сколько осталось лежать в каменных карьерах островов Ла-Манша. Лишь немногое из списков погибших, страниц тридцать убористого шрифта, удалось собрать тем, кто хотел восстановить прошлое. Я держал их в руках, и каждое имя звучало как приговор фашизму:

Гончаренко Андрей 1920 года рождения

Сытин Виктор 1923 года рождения

Родионов Степан 1929 года рождения

Сердюк Федор 1926 года рождения

Список казался мне бесконечным. Я высчитывал, сколько лет было каждому, когда он погиб от непосильного труда и нечеловеческих условий быта. Двадцать пять, двадцать, восемнадцать, пятнадцать, и много, очень много совсем детей — двенадцать, тринадцать лет.

Старенькая «Волга» Френсиса Лесуэра мчится от одного отталкивающего взгляд сооружения к другому — то это какая-нибудь гигантская башня, предназначенная для наблюдений, то чуть выступающий из земли бункер, навечно вцепившийся в каменистый берег. А вот центральная постройка тех времен — подземный госпиталь, стоящий буквально на человеческих костях. Сейчас в его стенах открыт мемориальный музей. Надпись при входе гласит, что госпиталь служит скромным памятником насильно согнанным сюда и погибшим тысячам людей.

Подземелье огромно. Высокие своды, нескончаемо длинный главный коридор и множество ответвлений. Похоже на лабиринт. Трудно поверить, что в короткие сроки все это подземелье было выбито в породе слабеющими от голода человеческими руками.

Законченная часть постройки, окрашенная белым, — вместилище обвинительных документов. Я останавливаюсь перед стендом с приказом гитлеровских военных властей от 16 ноября 1940 года. В нем сказано: «Всякий, кто скрывает или ненадолго предоставляет кров военнопленным, бежавшим из лагеря, подлежит смертной казни».

Незаконченная часть — музей смерти. На неоформившихся сводах следы от ударов кирками. Под ногами грязь по колено — земля и сыпучая порода смешиваются с подземными водами. Устроители музея записали на пленку звуки ударов кирок, шагов, хлюпанья грязи под ногами. Сочетание того, что видишь и слышишь, страшное. Ясно — для пленников, потерявших силы, был один выход — смерть. Для тех, кто еще мог бороться, выходом был побег.

И вот тогда перед многими жителями Джерси стал вопрос: либо склонить головы перед приказом поработителей, либо не обращать внимания на приказ.

Ночь. Легкое настойчивое царапанье по стеклу будит хозяев: «Кто там?» Слегка отдернута штора, и взгляд встречается с измученным, молящим взором беглого пленника. Как просто и легко повернуться спиной к окну, сделать вид, что ничего не заметили, и продолжать прерванный сон. И нечего будет бояться поутру.

Однако жители острова выбрали иной путь. Тихо поскрипывающая дверь впускала пленника. Объясниться было невозможно — разные языки, но объяснения и не были нужны.

— Мне, тогда еще молодому парню, тоже пришлось решать вопрос, достаточно ли одного моего сочувствия борьбе Красной Армии на далеком восточном фронте, — вспоминает Френсис Лесуэр. — Когда мне предложили перепрятать советского парня, которому нельзя было оставаться в доме, находившемся под подозрением, я не колеблясь решил, что настала пора делом доказать верность идеям интернационализма.

Прятавшие пленников не имели связи между собой. Этого требовала конспирация. Но когда грозила опасность, пленника тут же перебрасывали в другой дом. Эта работа легла на плечи коммунистов-подпольщиков. Передача людей из дома в дом происходила незамедлительно. Иным, правда, посчастливилось прожить в одной и той же семье до конца оккупации. В тех же целях конспирации беглецы жили под кличками Чарли, Билл, Дик. Эти люди в день освобождения острова вместе со своими спасителями вышли на торжествующие улицы. Тогда-то они впервые были громко названы своими настоящими именами: Михаил Крохин, Федор Бурый, Гавриил Денисов.

— Френсис, — попросил я Лесуэра, — мне бы хотелось увидеть тех, кто, рискуя жизнью, спасал наших людей.

— О, конечно, конечно, к сожалению, осталось их не так уж много — иные умерли, иные уехали с острова, но с некоторыми, кто остался здесь, я вас познакомлю.

Дом кузнеца Гаррета стоит в глубине острова, у изгиба ручья на краю крохотной джерсийской деревушки в несколько домов. Он низок, врос в землю. Вечереет. Топится камин в маленькой комнате. Джеймс Гаррет показывает мне и Френсису старые фотографии:

— Вот он, тот парень, которого мы прятали. Видите, надпись: 11 декабря 1943 года, Чарли. Он жил у нас под этим именем. А настоящее имя его — Гавриил Денисов. А вот вся наша семья — отец, мать, мы с братом и Чарли. Вот я и Чарли сидим на заборе. Вот Чарли и мой брат пилят дрова.

Чарли привели к нам ночью. А накануне пришел молодой коммунист-подпольщик Норман Леброк и сказал, что наша деревушка самая глухая, у нас лучше всего прятать русских пленных, сбежавших из лагеря. Мать с отцом долго совещались, а ночью его привели.

Гавриила полюбила вся семья. Отец называл его сыном. Сначала он носа на улицу не показывал, жил на чердаке, потом он и его друг Федор, который поселился вон там, у нашей соседки Луизы, осмелели, стали выходить. Мама волновалась за Гавриила, как за сына. Он уйдет, а она места себе не находит.

Когда Гавриилу пришлось уйти от нас, мама плакала. А потом все мы встретились в день освобождения.

Хибарка, приютившаяся на самом берегу моря, так близко, что во время шторма морская пена остается у ее глинобитных стен, называется «Мимоза».

— Когда-то мы назвали ее так для красоты, — смеется хозяйка Рут Робсон, — а теперь она вполне отвечает своему названию — так ветха, что боится каждого прикосновения, того гляди развалится.

Мы сидим в тесной комнатке Рут и Лайонела Робсонов. Рут и Лайонел уже очень старые люди, долгие годы они преподавали в школе, но по призванию оба художники: стены увешаны картинами и рисунками.

Разговором завладевает Рут. Сухонькая, с огромными темно-карими глазами, с незатухающей сигаретой во рту, она — вся движение, энергия.

— Я вступила в коммунистическую партию в первый день оккупации, в знак протеста против прихода Гитлера на нашу землю и еще потому, что поняла: вот настало время определиться.

Однажды вечером к нам пришел...

— Норман Леброк! — вырвалось у меня.

— Конечно, кто же еще, и сказал, что нужно спрятать двоих русских в нашем доме. Я не возражала. Хотя более неудобное место, чем наша «Мимоза», трудно себе представить: рядом германская фельджандармерия. Это было главным доводом Лайонела, когда он беспокоился, но я подумала, что нет худа без добра: им и в голову прийти не может, что мы вытворяем под самым их носом.

К нам привели двоих. Один был Михаил Крохин из-под Москвы. Другого звали Алексей (фамилию не запомнила), он был из Крыма, юный, почти мальчик.

Беглецы жили в «Мимозе» долго. Одно время им пришлось уйти — на наш дом косо поглядывали соседи из жандармерии, — потом, когда стало потише, они вернулись к нам.

Было плохо с одеждой, но мы как-то умудрились одеть наших гостей. С едой тоже было плоховато. Я не раз нарушала комендантский час, бегая за провизией для Михаила и Алексея.

— Она вообще у меня отчаянная. Ты им про флаг расскажи, — вставил Лайонел.

— Это было, когда ребята уже ушли от нас. Близилось освобождение. У меня был кусок красной материи и желтая шерсть. Я вышила серп и молот, прикрепила флаг к палке и вывесила его над «Мимозой» в день, когда гитлеровцы объявили о капитуляции. Представляете удивление и злобу обитателей жандармерии, когда они увидели, что у них под боком жили красные.

В длинном списке имен тех, кто, рискуя жизнью, спасал пленных советских людей, имена: Клавдия Дмитриева и Августа Меткаф-Дмитриева.

Судьбой заброшенные на Джерси за несколько десятилетий до второй мировой войны, две уже очень пожилые сестры — Клавдия и Августа, не скрывая волнения, вспоминают былое:

— Ни на минуту не сомневались в том, как должны поступить, когда Норман Леброк предложил нам спрятать русского. Но, правду говоря, было очень страшно. В особенности Августе, — рассказывает Клавдия. — Мне-то рисковать было нечем, кроме собственной жизни, а у сестры было четверо маленьких детей, совсем еще крошек. Ведь если бы мы попались, никто бы не пощадил ни нас, ни малышей. Понимая это, мы ясно понимали и другое: сейчас настал момент, может быть, главный, ради чего нам дана жизнь, — быть полезным другим людям. Чувство, что в помощи нуждаются соотечественники, которым в нашем доме будет легче и понятнее, чем в других домах, особенно согревало нас и еще — это понятно лишь тому, кто испытал тоску по Родине, — сознание, что в доме будет человек оттуда, который еще год назад ходил по мирной нашей родной земле.

Молодой русский прожил у нас в доме около двух месяцев. Но однажды все чуть не кончилось бедой: нагрянуло гестапо, нашлись «добрые люди», сообщили. Начался обыск. Мы все были на волоске от гибели. Буквально чудом Августе удалось отвлечь внимание гестаповцев, и наш опекаемый выскользнул на улицу.

— Помощь беглецам, конечно, великое дело, — обратился я к Френсису, — но ведь наверняка было еще что-то.

Френсис улыбнулся:

— С этим вопросом надо идти к Норману Леброку.

Вновь это имя. Слыша его из многих уст, я все же боялся, что Нормана Леброка уже нет в живых. Когда сказал об этом Френсису, он расхохотался:

— Норман еще какой живой! Он теперь член нашего парламента.

И вот перед нами огромного роста человек с ослепительной улыбкой, спокойным, уверенным взглядом. Норман Леброк словно специально создан, чтобы быть на виду, пользоваться общим авторитетом.

По профессии он рабочий-каменщик. Старый член коммунистической партии. Старый? На вид ему лет под пятьдесят, на поверку оказалось немногим более пятидесяти, значит, в те годы, когда он руководил операцией по переброске пленников, он был совсем юношей.

— О себе мне просто нечего сказать, ничего в моей жизни интересного нет, — без всякой рисовки говорит Леброк, — вот что касается борьбы антифашистских сил на острове в те дни — это вопрос правильный и чрезвычайно интересный. Дело в том, что тогда нам, коммунистам Джерси, стало известно, что среди немецких солдат настроения далеко не единодушно верноподданнические. Один из них, Пауль Мюльбах, стал открыто говорить многим нашим товарищам о своем желании объединиться с антифашистскими силами. Но как узнать — не провокация ли это? Ведь если провокация, не только наши головы слетят — мы поставим под удар и жителей, и многих пленников, связанных с нами. Все же мы рискнули пойти на связь с Мюльбахом и не ошиблись. Совместно с ним и его друзьями мы печатали антифашистские прокламации. Вели речь о восстании. Мюльбах, отчаянный парень, организовал взрывы двух кинотеатров, пытался взорвать ремонтные мастерские. Но это получилось не так успешно, гитлеровцы довольно быстро погасили начавшийся пожар, а против Пауля Мюльбаха возникло подозрение, и он вынужден был бежать. Мы помогли ему переправиться с острова на материк, там и потерялся его след...

Наше местное Сопротивление боролось до самого последнего дня. И когда объявили, что Джерси освобожден от фашистов, все мы и те из пленников, кто остался в живых, вышли на улицы. Этого дня забыть невозможно. Люди плакали, смеялись, обнимались, подбрасывали друг друга в воздух.

День освобождения Джерси официально объявлен праздником на острове. В этот день множество джерсийцев собирается у памятника жертвам оккупации — у трех строгих плит: советским людям, испанским республиканцам и французам. «Родина вас не забудет», — гласит надпись на белом камне.

Часто приходят к памятнику Норман Леброк, Френсис Лесуэр, сестры Дмитриевы, супруги Робсоны, Гаррет.

Президиум Верховного Совета СССР и Советское правительство объявили искреннюю благодарность и наградили памятными подарками тех джерсийцев, которые спасали наших людей.

Ложатся венки к подножию монумента.

Погибшие завещают живым хранить мир и покой, чтобы над островом Джерси, как и над всей огромной нашей землей, всегда сияло лазоревое безоблачное небо.