Встречи с Британией

Аббатство Ньюстеда, где барин

мог наслаждаться красотой

вечнозеленой и густой...

Но это был безумец Байрон,

восстал на мир из тишины

достопочтенного аббатства,

свободы, равенства и братства

неся несбыточные сны.

И в наказание за то

он получил бессмертья чашу,

и даже во словесность нашу

вошел в распахнутом пальто,

и на такого повлиял,

чье мог бы испытать влиянье,

родись другой немного ране

и воссияй, как он сиял.

В аббатство люди, трепеща,

идут, чтобы застыть в поклоне,

фотографируясь на фоне

его осеннего плаща,

и судят — какова жена

у хромоногого поэта,

а кто еще такая эта

висит на стенке у окна?

Бессмертье — горестная кара

за вдохновенные стихи,

потомки знают все грехи,

не помня строчки из «Корсара».

Поэт, в твой дом я не войду,

а брошу в ньюстедскую воду

судачить и судить свободу

и молча мимо побреду.

Но что за призрак из воды

идет навстречу со словами:

— Насколько помнится, на «ты»

мы никогда не пили с вами!

И вот уж мной потеряна нечаянно

названий удивительная тайна:

Вестминстер, Пикадилли, Лейстер-сквер.

Их вдохновенья, перепутья, плутни

в мои привычно превратились будни —

и полдень стал обыкновенно сер.

Высокое названье Трафальгара,

бывало, жгло предощущеньем жара,

и даже «Сити» — вызывало дрожь;

и было это словно опьяненье,

негаданное жизни удлиненье —

в какой пыли теперь его найдешь?

Но, потеряв романтику созвучий,

а с ней какой-то голосок певучий,

я острое сознанье обрела:

и тайное теперь я вижу явно,

сужу не второпях и не тщеславно...

Победа ль это? Я не поняла.

А дома, там, в ночи, окошко светит,

и юноша страной далекой бредит,

произнося английские слова,

торопит время. А со мной при встрече

молчит угрюмо, и упрямо в плечи

уходит золотая голова.

Нет, он ни слову моему не верит

и мерою презренья даже мерит

мой равнодушный и пресытый взор.

И я послушно рядом умолкаю

и втайне непрозревшему желаю

не прозревать... Но до каких же пор?!

Нет ничего короче жизни нашей

и ничего на свете нет длинней.

Стою перед наполненною чашей —

не сосчитаю, сколько капель в ней.

Вчера была отпита половина,

казалось горьким сладкое питье,

прощала мне родимая равнина

любое откровение мое.

Остались там находки и потери,

все, что сбылось,

чего могло не быть,

и все, замком подчеркнутые двери,

какие не успела я открыть.

А здесь весна.

В ее дорог распутья

своей тропы я не вплету нигде,

могу лишь только взглядом отдохнуть я,

готовясь к новым счастью и беде,

и все вокруг — одна чужая книга,

сначала любопытно к ней прильну,

потом, как в детстве, под влияньем мига

в конец неосторожно загляну,

потом, прочтя, переберу событья,

пронизанные взглядом, как лучом,

замру во власти странного открытья:

да я тут совершенно ни при чем!

Но чаша — ординарная посуда,

случайно мной сюда завезена,

и с ней как раз и приключилось чудо:

опять, как прежде, до краев полна,

в ней горькие настои Подмосковья,

в ней крепость, что по силам только нам.

И, верною отравлена любовью,

бесстрастно я гляжу по сторонам.

Трава зеленая зимой.

Строений белые аллеи.

Я тем люблю тебя сильнее,

чем больше хочется домой.

Не ради красного словца

я сообщаю эту странность.

Незабываема лица

осуществленная туманность,

незабываема река,

тщетой столетий налитая,

незабываема тоска,

в твоих домах пережитая.

И я предчувствую сейчас

тот долгожданный, как награда,

счастливый возвращенья час,

в котором, словно капля яда,

останется чистым-чиста,

необъяснимая, как тайна,

какая-то твоя черта,

прихваченная мной случайно,

и я еще когда-нибудь

при пониманье непревратном

надеюсь о тебе вздохнуть,

как о мгновенье невозвратном.