Встречи с Британией

Любовь по городу чужому

одна идет от дома к дому

упрямо, слепо, наугад.

Она крадется воровато,

хотя ни в чем не виновата,

а перед нею виноват

продолговатый город в белом,

который вечно занят делом,

не относящимся к любви,

лишь завершая пятидневку,

употребит ее, как девку,

и сыто выпустит: «Живи!»

Чудес на свете не бывает,

она ли этого не знает,

зачем, куда идет она.

Отчаянье. Туман предмета,

похожего на тень поэта

из неоконченного сна.

Остановись!!!

Ах, будь что будет,

пускай весь город смотрит, судит,

пускай на свете нет чудес —

как страшно, сладко сердце бьется

и гулким эхом отдается

в краю сияющих небес.

В мутном зерцале воды

зыбко запечатлен

Лондон, хранящий следы

всех проходящих времен.

И разделяет река

разные две стороны,

как разделила рука

времени,

так и должны,

так и покорно стоят

справа дворцы и сады,

слева — угрюмо-седы

камни пакгаузов спят.

Лондон,

твоя красота

даже в уродстве видна,

с Мраморной Аркой слита

башни высотной струна.

Красноязыкий дракон,

в лапах сжимающий щит,

неистребимый закон

мудрого Сити хранит.

Я никогда не пойму

тайны твоей красоты.

Ты не поймешь никогда,

годы теряя вдали,

чем так упрямо горда

женщина дальней земли.

Ты никогда не поймешь

слезы мои на щеках —

вроде бы кончился дождь,

ветер рассветом пропах.

Алый восходит венец.

Первые сполохи дня.

Шла бы домой наконец!

Дома здесь нет у меня,

а ведь как будто творцу

(кто-то сказал мне о том),

как перелету-птенцу,

каждая веточка — дом,

каждая...

Видимо, нет.

Может быть, странен мой нрав?

Может быть, я не поэт?

Время покажет — кто прав.

Ночь зажгла рекламы,

запестрела

множеством налитых кровью глаз,

женщину безжалостно раздела,

выставила тело напоказ.

Злая, беспощадная эпоха —

что-то есть беспомощное в ней:

ночь,

огнем горящая над Сохо,

гасит все надежды белых дней.

Притупляет боли и печали

и за плату лечит от тоски.

Где-то

исступленно закричали,

а в ответ послышались гудки —

мчится полицейская сирена,

не всегда ей счастье — успевать:

кто-то нынче вырвался из плена

жить

и о свободе толковать.

Здесь блуждают призраки.

Толпою

бродят ложь, насилье и обман.

Разве это Англия?

Такое

мне встречалось в жизни разных стран.

Все же «это» Англия.

И с «этим»

даже есть подобие борьбы:

«это» не показывают детям,

дабы уберечь их от судьбы,

даже у последнего подонка

совестный порыв порою есть:

уберите малого ребенка,

нечего ему болтаться здесь!

Но дитя понятливо смеется

всем предосторожностям в ответ —

там,

где все на свете продается,

впрямь смешон какой-нибудь запрет.

И, незримый памятник у входа

в царство наслаждений и нажив,

дремлет

«Абсолютная Свобода»,

череп на костяшки положив.

Смотрит пантера из клетки

пусто и тупо.

Незло.

— Что вы тут ходите, детки,

как меня к вам занесло?

В вашем рассчитанном мире

разве покоя вам нет?

Здесь в коммунальной квартире

старый олень — мой сосед.

Сеткою нас разделили —

я ее часто грызу.

Оба мы с ним не забыли,

кто мы друг другу в лесу.

Как он легко замирает,

встретив мой взгляд иногда.

Это меня развлекает,

а в остальном — пустота.

Долго ли плен мой продлится?

Сторож сказал — до конца...

Ваши румяные лица,

хитрые ваши сердца

мне непонятны,

с чего бы

ходите зверя глядеть?

Ищете в хищнике злобы,

чтобы потом погалдеть:

— Помнишь, какая пантера!

— Кошка...

— Большая зато!

Я не являю примера,

я уже просто Ничто.

Впрочем, все тонкости эти,

кажется,

вам не нужны,

милые, толстые дети,

дочки людей

и сыны...

Зданье делает поворот,

окнам важности придавая,

и волнами течет народ,

отливая и приливая.

Пестротканый поток толпы

льется ласково и широко.

Все чего-нибудь да рабы —

этот денег, а тот порока,

добродетели, нищеты,

этот женщин, тот погоды,

этот радости, тот беды

и великой своей свободы.

Все по-своему господа,

те по форме, а те по сути —

словно разные города

расстаются, не встретясь, люди.

Зданье делает поворот,

окнам важности придавая,

и волнами течет народ,

отливая и приливая.