Я с тобой не дружу

Глава 22. Соня

Минуты на паре тянутся мучительно долго.

У меня не выходит сосредоточиться на лекции от слова совсем. Записываю на автомате. Приставь мне пистолет к виску – все равно не вспомню, что за тему мы изучали.

Будто нас двоих накрыло куполом и отделило ото всех, и все мои органы чувств ловят только сигналы Рэма.

Я кожей ощущаю пристальный взгляд.

Рэм не гнушается меня трогать, и я каменею, когда он убирает мою челку от лица. Внутри словно еж ощетинивает иголки. Это так неправильно, в жестах Рэма столько привычной ласки, которая никак не вяжется с тем, что он говорит и как поступает, что меня заливает холодом изнутри.

Я чувствую на щеке его дыхание, когда он наклоняется ко мне, чтобы подколоть горячим шепотом на ухо: «Какая хорошая девочка. Прям примерная студентка, да?». Аромат знакомого парфюма, смешанный с запахом сигарет с вишневой ноткой, это визитная карточка Рэма. Меня торкает от этого, бросая в воспоминания как под лед. Туда, где все было просто и понятно.

Я не слышу препода, зато чутко улавливаю вздохи скучающего Рэма, скрип его косухи.

Греюсь его теплом, которое впитывается в меня, несмотря на двойной слой одежды.

Я – мышь, загнанная в клетку.

Везде он. Кругом один сплошной Рэм. Нет ничего кроме него и той боли, которую он мне причиняет одним своим существованием в этой вселенной. Его так много, что это почти невыносимо.

Он хватает мои ручки и вертит их между пальцами, а мне хочется воткнуть одну из них ему прямо в ладонь, чтобы стереть гадкую ухмылку с красивых и таких порочных губ. С каждой секундой растет потребность заорать на бесчувственное чудовище, чтобы убирался, проваливал.

Мне кажется, от меня исходят волны чего-то, граничащего с ненавистью, но Рэма невозможно пронять.

Сидит, как ни в чем не бывало, и это после того дерьма, которое он сегодня творил.

Его послушать, так я ущербная, недоделок, но это не мешало ему облапать меня так, что бросает в пот, стоит только вспомнить, где были его руки.

Или это все – месть мне за то, что у него встал?

Так и валил бы к своим телкам!

Ему не впервой загибать кого-то за гардеробной или вафлить готовую на все девчонку в раздевалке спортзала. Что он прицепился? Жить не дает.

В ушах все сильнее шумит кровь, а сухие глаза печет, будто я ревела трое суток напролет. В горле такой ком, что все попытки Рэма спровоцировать меня на продолжение ругачки проваливаются. Я просто не в состоянии разговаривать.

И чем дальше, тем хуже.

Я ловлю себя на том, что уже накрутилась до нервного срыва. Любое неосторожное слово в мой адрес, и меня понесет.

Поэтому, как только звенит звонок, я, не вступая в бесполезную полемику с Рэмом, сваливаю из поточной. Сейчас у меня окно, и все, чего я хочу, просто куда-то забиться, чтобы взять себя в руки.

Не оборачиваюсь, но все равно чувствую, что Рэм идет за мной.

Боже. На что я вообще надеялась? Что он из уважения или во имя прошлой дружбы благородно оставит меня в покое? Наивная чукотская девочка, блин.

Меняю первоначальный план отсидеться в библиотеке и сворачиваю к женскому туалету.

Прополоскав рот водой из рукомойника, я забиваюсь у окна, наполовину заклеенного пленкой, кое-где уже ободранной, и ковыряю ее так же, как ковыряю свои раны.

Надо успокоиться. Он не стоит моих слез, я и так много их пролила.

Стою под хлопанье дверей кабинок и надеюсь, что никто знакомый не зайдет и не начнет со мной разговор. Я вполне уверена, что Рэм караулит снаружи, но на сколько хватит его терпения? Ну, пять минут, ну, десять. Хорошо, может, полчаса проторчит. Я для верности дождусь середины пары и потом уйду.

Пиликает мобильник.

Сообщение от Дениса.

Даже открывать не буду. Пошли эти козлы куда подальше.

Оставшиеся в туалете девчонки, услышав звонок, бодро шуршат на выход со смешками и хихиканьем. Зависть. У меня день испоганен напрочь.

Я радуюсь тишине, когда все рассасываются, но, увы, недолго.

Звук растягиваемой пружины, сопровождающей открывание двери, снова бьет по нервам. Господи, я превращаюсь в истеричку.

Рука, опустившаяся на плечо, заставляет меня вздрогнуть. Резко обернувшись, я встречаюсь глазами с тем, кого видеть совершенно не желаю. Мне кажется, я ясно дала это понять, но Рэма вообще мало волнуют чужие желания.

– Ты охренел? – спрашиваю, когда до меня доходит, куда он зашел. – Ты совсем кукухой поехал?

– Если у тебя нет здесь дел насущнее, чем стоять у окошка, не вижу смысла тут торчать.

– Теперь-то да, – огрызаюсь я. – Теперь никакого. До этого я тут стояла, чтобы тебя не видеть. Но ты у нас и из любого унитаза вылезешь, так? Каждой бочке затычка? Ты и в кабинку бы заглянул?

Рэм прищуривается:

– Надо было бы, заглянул бы. Что я там не видел?

– Ну ты и козел, – выплевываю я. – Чего ты добиваешься?

– Пойдем поговорим, пока не пропахли местным амбре, – Рэм берет меня за руку, и ее словно покалывает от электрических вспышек, а сердце пропускает удар.

Это злит меня похлеще, чем скотское поведение Рэма в машине.

– Какие мы нежные, тебя сюда не звали. Хотя что это я? Я тебя и домой не приглашала, и вчера не хотела уходить с тобой из бара… Но ведь тебе нет дела? Да?

– Нам надо поговорить, Соня, – он тянет меня за руку, а я упираюсь. – Не пойдешь ногами, я отнесу. Мне не впервой.

– Вот. Я об этом. Прешь напролом, растаптывая все на своем пути.

В носу начинает подозрительно свербеть, глаза тоже щиплет.

Нет. Не доставлю ему такого удовольствия. Я не заплачу.

– Сонь.

Рука на моем запястье сжимается крепче, в голосе Рэма прорезаются угрожающие нотки. Да он охренел!

– Иди, куда хочешь! Просто оставь меня в покое, ради бога! – взрываюсь я. – Есть же в тебе хоть что-то человеческое?

Вырвав руку, я толкаю его в грудь. Еще и еще, выплескивая свою ярость. От каждого тычка Рэм только пошатывается, но с места не сходит. Он сверлит меня взглядом, и это бесит меня еще больше.

Какого черта он такой спокойный?

Смотрит, как на капризного ребенка. Но твою ж мать, даже у капризного ребенка есть предел. И он почти достигнут.

– Человеческое? – вдруг хрипит Рэм и стискивает меня за предплечья. – Куда больше, чем ты думаешь. Только вот ты почему-то это не ценишь.

Он встряхивает меня как куклу, и голова моя запрокидывается, я попадаю в плен злых глаз, и на дне их только льдины. Кажется, кого-то проняло.

Да только вряд ли его заботят мои чувства.

– Если ты так ценишь, то уж лучше бы пренебрегал!

– Ну хватит. Мне надоело! – рявкает Рэм и, опять схватив мою руку, для надежности переплетя пальцы, тащит меня наружу. – Мне на хуй не упало торчать в этом толчке.

– Вали без меня, – я хочу отцепиться, но он слишком силен, и я полощусь за ним как белье на веревке в ветреную погоду.

– Нам надо поговорить, и делать мы будем это не в туалете, – он тараном прет, как ледоколом разрезая толпу студентов, на глазах которых меня волочет, будто нашкодившую собачку.

– А я сказала, что не хочу разговаривать!

Рэм уже вытащил меня на крыльцо, хоть я и торможу каблуками, как могу, рискуя набойками и оставляя черный след на плитке. Он несется огромными шагами, и тяжелая сумка больно хлопает меня по бедру.

– Знаешь, что? – Рэм резко останавливается, и я со всего разбегу влетаю в железобетонную спину, обтянутую черной кожей. – Я хотел по-хорошему, правда…

Я задыхаюсь от такой наглости:

– По-хорошему? Да ты вообще знаешь, что означает это слово?

– Я столько звонил и писал, я таскался на гребаные семейные встречи, я ждал тебя у подъезда… А теперь мне надоело! Будет так, как я скажу!

– Вот как! – я уже кричу, перестав стесняться зевак, обступивших нас и приглушивших свои беседы. – То есть, выходит, ты важнее, чем я?

На секунду лицо Рэма искажает болезненная гримаса.

– Вот об этом нам и надо поговорить.