Я с тобой не дружу

Глава 71. Соня

Слезы кипят на глазах.

Я залетаю домой, и меня начинает трясти.

Оказывается, вот так рвать с самым важным человеком – невыносимо больно.

Швырнув в угол мокрый пакет, я запираюсь в ванной, чтобы побыть одной, чтобы задавить прерывающееся рыдания.

Он не изменял, и вроде бы должно стать легче. Наверное, можно было бы перешагнуть это, но я не могу.

Не могу.

Рэм соврал.

«Я же не знал…»

Он не знал, а я сгорела в один миг. Я ведь крепилась, ждала ответа на свой вопрос, надеясь, что Рэм меня успокоит.

Ничего не изменилось. Он сделал мне больно и сделает снова так же легко.

Стальные обручи стискивают грудь все сильнее. Больно дышать. Больно жить.

Мама стучит в дверь:

– Сонь? Промокла? Чайник поставить? – спрашивает привычные вещи, но голос настороженный.

– Да, – выдавливаю я.

– Все хорошо?

Ой, да отстаньте от меня все!

– Нормально все, – отвечаю, а голос скрипучий, в горле будто насыпана щебенка.

Пауза.

– Сонь, я в окошко видела вас с Рэмом… – начинает она.

Я сейчас завою.

– И что? – грубо обрываю я.

Почему все лезут, куда их не просят?

– Ничего, но если захочешь поговорить…

– Мам, я хочу не говорить о Рэме вообще. Совсем. Абсолютно. Так можно?

Я взвинчена, как последняя истеричка. Папа, Рэм, потеря невинности, разбитое сердце, разрыв… Не многовато ли для меня одной? Откровений и новых поучений я сейчас не выдержу.

– Ладно, – даёт заднюю мама, и становится тихо.

Плещу водой в лицо и смотрю в зеркало. Какая страшная. Нос красный, глаза распухшие. С этим надо что-то делать, если я собираюсь завтра куда-то идти.

Достаю телефон из заднего мокрого кармана. Менеджер из агентства отписался ещё минут двадцать назад, а я не заметила. Из-за моего молчания уже и Инна спрашивает, все ли в силе.

Отбиваюсь всем, что «Ок», по завтрашнее участие подтверждаю.

Как бы ни хотелось отсидеться в ванной до тех пор, пока не перестанет быть больно, нужно выходить. Платье все-таки надо померить.

Шмыгаю мимо родительской спальни, не хочу сочувствующих взглядов, я сейчас на грани, ощущение, что любая мелочь меня добьет.

Так и происходит. Неудачна попытка стащить джинсы срывает последние хлипкие платины.

Когда не получается справиться с липнущей к бедрам тканью, у меня вырывается психованный крик:

– Да чтоб тебя! Сколько можно!

Естественно, мама тут же нарисовывается с вопросом на лице.

– Мам, принеси, пожалуйста, пакет из прихожей, – продолжая злиться, я стараюсь стянуть тяжёлые непослушные джинсы.

Получается ценой сломанного ногтя, и меня несет.

Я оседаю на пол и захожусь в плаче.

Вернувшаяся мама бросает чертов многострадальный пакет и садится рядом со мной.

Она обнимает меня, я отбиваюсь от ее рук, но все равно притягивает мою голову к своей груди, гладит и приговаривает:

– Ничего, ничего… Это пройдет…

И мне так хочется верить, я утыкаюсь носом в ее халат и даю полную волю слезам.

Когда рыдания утихают, я икая спрашиваю:

– Правда, пройдет?

– Зуб даю, – вздыхает мама.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, нехорошо такое рассказывать, это уронит авторитет твоего отца, но был таким говнюком…

Это звучит у нее совершенно искренне.

– Но вы-то вместе, – возражаю я.

– Сонь, просто не бывает ни у кого. Завтра будет новый день, и все наладится, – обещает мама.

И я жду завтрашнего дня.

С утра понимаю, что я впервые в жизни прогуляю. Я ужасно плаксивая и меня штормит на эмоциональных качелях. От радости после разговора с вполне бодро звучащим отцом до истерики из-за того, что дома по-прежнему нет кофе.

Все усугубляется, когда и новый день подкладывает мне свинью.

Платье, до которого у меня только сейчас доходят руки, никуда не годится.

На фотке выглядело вполне благородно, а в реальности – паль галимая. Еще и нитки торчат из швов. Такое на светское мероприятие не наденешь.

Мама увидевшая, что я сейчас снова зареву перед зеркалом, пытается меня успокоить:

– Слушай, ну еще из-за этого расстраиваться будем? Сдашь его назад и все. Сходим в «Беллавиту» и купим тебе самое красивое платье.

– Мне сегодня надо, – в носу уже свербит.

– Хочешь мое платье? То черное? – расщедривается она.

Оно шикарное, я давно его хочу, но удавалось только поносить дома, пока мамы нет.

Она притаскивает вешалку и свою шкатулку с драгоценностями. Цацек у меня и своих полно, папа задаривает к каждому празднику, но ведь мамино всегда красивее…

Я не знаю, почему, но это работает.

В маминой платье и ее же сережках, я чувствую себя уверенней. Ощущаю себя сильной, взрослой и красивой, почти как мама.

Уловив, что я передумываю плакать, мама хмыкает и еще и своими дорогущими духами брызгает. Этот флер будто окутывает меня броней, и я собираю себя по кускам.

Мне даже удается отвлечься от мыслей о Рэме и по дороге в ресторан в такси зазубрить сланную информацию о косметике и заведении.

Поначалу я нахожу, что это была хорошая идея – согласиться сегодня здесь поработать. Дома я бы точно просто ревела в пижаме, пересматривая старые фотки и перебирая подарки Рэма. А тут я вынуждена отвлекаться, разговаривать, улыбаться…

Но улыбка тает, когда взгляд выхватывает в толпе знакомую женскую фигуру возле стойки с косметосом.

Инга!

Черт! Не может быть!

К Воловецкой я отношусь нормально. Даже местами восхищаюсь, ей почти удалось сделать из Демона человека. Но если она здесь, то и Горелов тут. И, может даже, не только он.

Я нервно озираюсь по сторонам, и замечаю Демона, беседующего о чем-то со взрослым мужиком. Я не хочу попасться ему на глаза и уже собираюсь смыться в другой зал, как чувствую, что меня берут под руку.

– Привет, Брошенка… – тянет знакомый бесячий голос.

Ник. Точно. Инна говорила, что он тут будет. Я дергаюсь, чтобы отцепиться от него и слинять, но его рука лишь соскальзывает мне на талию.

– Улыбайся, Соня. Улыбайся, – требует Рамзаев, сквозь зубы, также изображая радостный оскал.

Я воровато оглядываюсь на Горелова и встречаюсь с его нечитаемым взглядом, который он с моего лица переводит на обнимающую меня руку. По его лицу ничего непонятно. Даже то, узнал ли он меня или нет.

Я стараюсь не нервничать еще больше. Похоже, Рэма здесь нет, а Демон не знает про наши с ним отношения. Надеюсь на это. Ну не станет же он звонить другу, чтобы рассказать, что его подруга детства обнимается с кем-то в ресторане, правда же?