Я с тобой не дружу

Глава 46. Рэм

Я, походу, не в порядке.

Чтобы проветрить голову даю пару кругов по городу, и в итоге все равно нахожу себя под окнами на Красноармейской.

Ума нет, считай калека.

То харю тянет лыба, как вспомню Сонькин вопль про стесненяшки, то накатывает мрачняк, когда мозг подбрасывает варик, что завтра дорогая подруженька придет в себя и пошлет меня лесом.

Ну по чесноку я не должен был выкидывать подобный финт.

Да блядь!

Ну я же живой!

И я ни хера ни о чем не жалею.

Ну кроме того, что я не смог выполнить произвольную программу.

Соне я об этом, конечно, не скажу, но при любой возможности я проверну эту хрень еще раз. До сих пор в ушах стоят ее стоны. Это, блядь, как дополнительные звезды на погоны.

Правда, я нехило труханул, когда она смылась в ванную и там заперлась.

И когда в тачке молчала, тоже пиздец был. Реально ощущение, что над шеей зависла гильотина. Учитывая, что Жданову я знаю неплохо, страшно представить, что она там сейчас себе в голове понакрутит. Нельзя отпускать ее без каких-нибудь аргументов в мою пользу.

Только поцелуй, призванный заставить Соню подумать обо мне в нужном ключе, запаляет меня самого так, что в штанах становится тесно.

Я, как идиот, снова торчу у Сониного дома и пялюсь на окно ее спальни, в котором только что погас свет.

Бляха-муха, и как это девчонки верят, что парни под окнами предаются романтическим мечтам? Ну дурь же страшная. Я вот представляю, как Соня снимает джинсы, я наклоняю ее и засаживаю между разведенных ног. И пусть мне кто-то скажет, что это ненормально.

Ненормально, когда ширинка вот-вот лопнет.

Как пацан. Это пиздец.

И при этом меня шарашит, что это же Соня!

Как можно мечтать грязно ее оттрахать, когда у нее такие родные глаза? Меня до сих пор клинит, что она – это, сука, табу.

Я его уже нарушил наполовину. А в мыслях – до конца и много раз.

Как я к этому пришел? Перешагнул через собственные правила?

Сам над собой посмеиваюсь. Оказывается, иногда приоритеты расставляются сами собой. Идиот, конечно. Надо было раньше соображать.

И, как это ни бесит, Воловецкая права.

И как ее такую умную Демон терпит? Ослеп, наверно, от ее прелестей.

Да я и сам нездоров.

Как я ни пытаюсь призвать себя не думать о голой Соне, не вспоминать ее вкус, ни хуя не выходит. Не после сегодняшнего. Кровь закипает сразу и бьет точно в пах. Жидкая лава заполняет каждую клетку, программируя мою ДНК на Жданову. Голову теряю на первом же вдохе.

Подозреваю, что у девчонок это как-то все по-другому происходит.

Может, и к лучшему, что она не представляет, что со мной творится. Жданова просто еще не в курсе, что может вить из меня веревки.

Если посмотреть правде в глаза, то всегда могла.

Я помню тот чумовой закат, который я, еле живой с перепою, потащился смотреть ради Соньки на крышу заброшенного станкозавода. Я тогда Демона послал к черту, потому что встать с кровати не мог после днюхи Дана, а ради Ждановой соскребся.

Полумертвый от похмелья я сидел по-турецки на грязной крыше в обнимку с бутылкой минералки и смотрел, как на фоне оранжево-красного зарева, опускающегося за реку и расплавляющего свой огонь в воде, Соня танцует в длинной, похожей на цыганскую юбку. Ей было семнадцать, и у нее в отличие от меня было отличное настроение.

Даже прошлым летом. Сонька на пляже поранила ногу о какую-то херь, и я отдал Ждановой свои сланцы, потому что ее босоножки ей давили на рану, и поперся с ней, оставив свою тогдашнюю телку. А когда выяснилось, что в тапках на семь размеров больше Соне идти неудобно, просто взял ее на руки. Нес до самого дома и не жужжал.

Тогда уже надо было мне вкурить.

А я – дундук-дундуком – просто кайфовал от того, как она прижимается ко мне нагретой на солнце кожей, и от того, как липнут к моим обгорелым плечам тогда еще длинные мокрые пряди волос. И чуть всего не лишился. Уебок, что уж.

Сколько времени я просрал…

Ей ведь уже тогда было восемнадцать. Все можно…

Мозг ехидно напоминает, что Ритке тоже восемнадцать, а ей ни хера нельзя.

Аж зубы скрипят, так я челюсти стискиваю.

Но воспитательный момент опять откладывается. Когда я возвращаюсь домой, у сестры в комнате тишина, и из-под закрытой двери не пробивается даже тусклый свет экрана ноута. Дрыхнет, придурочная.

От мысли, что с моей сестрой кто-то будет делать то, что я хочу сделать с Соней, мне плохеет. И это ни хуя не лицемерие! Жданова мне нужна. А что там у Дана в голове? У него девок чуть ли не больше, чем у меня. Я вообще сомневаюсь, что он дома чаще раза в неделю ночует.

Всем пизды дам. Каримов пусть в другом монастыре шуршит.

Или он мне не друг.

Кстати.

Новый Сонин дружок-козлина. Рожа у него смутно знакомая. Надо узнать, че за хмырь. Стоит только представить, что это он был у Ждановой первым, кулаки сжимаются. Челюсть ноет и требует реванша. И вообще, нехуй.

Приняв холодный душ, я ворочаюсь на постели, как грешник на сковородке. Стремак признаться, но меня надирает написать Соне. Причем какую-то сопливую хероту, типа: «Спокойной ночи!».

Но я сильно подозреваю, что не стоит.

Она просила не дергать ее. Это нереально, но, сука, я должен вытерпеть хотя бы до утра. Мужик я или где? Только эта установка помогает мне дожить до утра, хотя всю ночь я, как влюбленная девственница, перебираю в голове драгоценные воспоминания, как Сонька выгибалась и текла. Блядь, еще пара дней, и я опущусь до дрочки, потому что меня вставляет даже от того, как Жданова мне показывает оттопыренный средний палец.

Ясен хрен, я ни хуя не высыпаюсь и с самого утра назло Ритке занимаю ванную на час. Сеструха в таком бешенстве прошмыгивает после меня, что я даже не успеваю устроить ей головомойку по поводу вчерашнего. Я долблюсь в дверь, Ритка из ванной орет, что я придурок-енот, и меня нужно отселить в прорубь. Весело.

Но мы не учитываем, что у мамы сегодня выходной, и она хочет поспать.

В итоге люлей получают все, и даже отец, который с дуру высунулся из спальни.

– Ты, – мама указывает пальцем на мелкую, – отдай тушь диоровскую, которую скоммуниздила. А ты, – оборачивается ко мне, – позвони Илье Захаровичу. Даже знать не хочу, какой-такой у него к тебе серьезный разговор. Я потом разберусь.

Илье Захаровичу?

В голове возникает образ блестящего скальпеля.

Надо было вчера все-таки заняться сексом с Соней. Походу, скоро будет нечем.