Я с тобой не дружу

Глава 72. Рэм

Я на нуле.

Окружающий мир снова теряет краски, погружаясь в негатив.

Тихое бешенство переходит в вялый тупак, иногда вскрывающийся всплесками злости. Как, например, вчера, когда я после разговора с матерью хотел набрать Соню, чтобы узнать про дядю Илью, но она не брала трубку.

Едва удержался от мерзкой бабской истерики с битьем посуды.

Но случившееся с Ильей Захаровичем, как бы извиняет Жданову. Она на взводе, я помню, как ее колотило, когда у него была операция. Она сейчас все воспринимает, как конец света.

Блядь! Только какого хера его устраивать? Мало пиздеца, надо еще и апокалипсис замутить.

Стиснув зубы, решаю дать ей время прийти в себя, переварить, осмыслить, убрать максималку. Решить-то решаю, а по факту за душу тянет. Сука, гложет потребность увидеть ее прямо сейчас.

Вечер и ночь я еще выдерживаю, а с утра, как долбанный сталкер, шарюсь по ее онлайн-расписанию и тащусь в универ, в котором мне делать нечего.

А ее там нет!

Только дебил-Дениска.

Какая-то кукла с бестолковыми глазами сообщает мне, что Ждановой сегодня не было. Это Соньки-то? Да она никогда не прогуливает! Ей отец намертво в башку вбил, что учеба – это очень ответственно. На моей памяти Соня один раз бунтовала классе в десятом и собиралась прогулять какую-то хрень типы физры, но в итоге сломалась и поперлась на урок.

А тут не пришла.

И думай теперь: это чтобы меня не видеть, или случилось что.

Используя второй варик как предлог, я делаю дозвон.

Мимо кассы. Она реально меня заблочила!

Вот так, значит. Все рвем, все ломаем, а мудак, конечно, я.

На горизонте снова маячит перспектива торчать под окнами на Красноармейской, пополняя количество окурков в местной мусорке.

Я уже намыливаюсь к знакомому дому, когда меня вызванивает дядя, напоминая, что сегодня у нас до хрена дел, и я вместе с Риткой и мамой тащусь к нему, чтобы оформить все, как положено. Вся эта мутатень затягивается до самого вечера, но она хоть немного отвлекает меня от желания рвануть к Ждановой. Но только немного.

Я все время возвращаюсь к ее резким словам под дождем. Ей так легко это далось? Для нее все, что было между нами, ничего не значит?

Нутро болит от мысли, что она меня вычеркнула из своей жизни, а в сердце месиво. Носится только со своими чувствами. Блядь, а я, что, каменный?

Оказавшись дома, мечусь по комнатам, как неприкаянный. Взгляд падает на глянцевые обложки, часть из которых подарила мне она. Рука сама тянется к ним, и, раскрыв последний альбом, я охреневаю. Девяносто пять процентов – Соня. Нет, есть и мама, и пара набросков Демона на ринге, и Каримов, вечно сидящий на своем мотике. Впрочем, это так мелочь, листов может пять-шесть. Но детально прорисованное – только Жданова. Много Ждановой.

Если бы я раньше додумался проанализировать масштаб трагедии, никакого дерьма бы не допустил. Это не альбом для рисования, это, сука, душевный стриптиз. Порнография.

Жданова на качелях. Жданова на песке. Жданова из моих снов.

Я же обещал показать Соньке рисунки. Пусть смотрит – может, хоть это откроет ей глаза. Проймет бесячью идиотку. Она везде. Кругом только Соня.

И это невыносимо. Меня просто потрошит Ждановское смеющее лицо с шероховатого листа. Убивает ее мечтательный взгляд. Сжигает обнаженная спина.

В квартире слишком тихо, ничто не отвлекает от больных раздирающих мыслей. Ритка отрубилась, мама в ванной, и я решаю проветриться. Натягиваю толстовку и, захватив альбом, чтобы забросить на заднее сидение, иду к тачке.

Одному сейчас нельзя. Наворочу, хрен знает чего, самое время погонять на треке, и я набираю Демона:

– Как насчет покатушек? – захожу я сразу с главного, пиликая сигналкой.

– Не сегодня, – с сожалением отвечает Диман. – Инга меня притащила на какой-то нудный слет пенсионеров. Тусовка для чванливых толстосумов, все, как я люблю, ага.

– Так сваливайте оттуда, – с раздражением предлагаю я. Вот вечно, когда мне надо, Инга все портит.

– Я обещал ей, – спокойно отказывается Горелов, и меня корежит. Я-то, выходит, своих обещаний не сдержал. – Да и тут нашелся полезный хмырь. Маячит жирный проект. Тебе тоже стоит приехать.

– Мне своих проектов хватает. Еле разгребся, – я падаю на водительское сидение и швыряю альбом назад.

– Этот проект тебя заинтересует. Или ты отступился от Ждановой?

– Не понял… – моя рука с ключом замирает в миллиметре от замка зажигания.

– Жданова, говорю, тут, – огорошивает меня Диман. – С каким-то сладким гандоном.

Хуясе! Страдалица наша!

– Адрес! – требую я, заводя двигатель.

– Ленинградская. Новый рестик. Ты только аккуратнее, тут не «Амандин». Приличное место…

– Это уж как получится, – сквозь зубы, отвечаю я и бросаю трубку.

Мне требуется десять минут, чтобы добраться до места.

И бомбит меня прям сразу, потому что в освещенных высоких окнах я мгновенно вычленяю Соньку, стоящую рядом с тем самым хмырем, которые выебывался на меня в кафе. Что ж его та припадочная психичка-то не добила? Ничего. Я сейчас окажу ей услугу и все исправлю.

Меня несет. Грудак ходуном, челюсть немеет, и в глазах предгрозовой мрак.

– Спокойно, – Горелов, куривший на улице, тормозит меня на подлете. Тяжелая рука фиксирует меня за плечо, не позволяя рвануть внутрь.

У меня подгорает.

Спокойно? Если бы там была Воловецкая с левым упырем, он сам бы уже здесь все разнес к ебеням!

– Пусти, – прищуриваюсь я.

– Послушай Ингу, – Диман указывает на свою морализаторскую пигалицу.

Перевожу набыченный взгляд на нее.

Ой, сейчас мне будут жрать мозг.

И угадываю.

– Я так понимаю, моим советам ты не внял и обделался, так? – со смесью злорадства снисхождения к убогому спрашивает Воловецкая. Я, конечно, перед ней виноват, но как скоро ей надоест бить лежачего?

– Это все?

Сдув со лба отросшую челку, она проходится наждаком по моим натянутым нервам.

– Рэм, я тебе дам последний совет. Реально последний. И то не ради тебя, а ради той девочки. Раз она несмотря ни на что дала тебе второй шанс, значит, по какой-то причине она считает тебя не совсем идиотом. Я бы с удовольствием рассказала ей, как она ошибается, но причинять добро я зареклась.

Как же она бесит. Что в ней только Горелов нашел?

– Ну? Что за совет? – тороплю, чтобы Инга наконец излилась и отстала от меня.

– Не вздумай вести себя, как раненный бабуин.

Совет года, блядь.

– А что прикажешь делать? Подойти и пожелать им счастья?

– И качать права – тоже плохая идея, – она смотрит на меня как на безнадежно отсталого.

Мотаю головой.

– Не буду ничего качать, просто сломаю ему руку и заберу Жданову.

– Рэм, давай не будем портить ей жизнь. Она на работе, вообще-то, – вздыхает Воловецкая.

– На какой нахер работе? – реву я.

– Короче, давай я ее позову в комнату для отдыха, и уже там вы поговорите? Идет?

Я краем глаза кошусь в окна, и мне вот вообще не нравится, что хмырь от Сони не отходит.

– Ты можешь хоть раз в жизни послушаться совета? – закатывает глаза Инга.

– Да ты меня терпеть не можешь.

– Ну терплю же, – фыркает она. – Повторяю. Я это не для тебя делаю.

Сверлю змеищу взглядом.

– Ладно. Идет.

– Тогда в ту дверь, – Инга указывает на вход, расположенный метров на десять правее. – Там зал, где выставлена косметика. Пройдешь насквозь и зайдешь в комнату. Жди там. И если у тебя есть, какие-то аргументы в свою пользу, постарайся распорядиться ими с умом.

План звучит не так паршиво, но все равно он летит под откос, стоит мне зайти внутрь. Я еще не успеваю дойти до конечного пункта, зато до ручки дохожу мгновенно. Потому что боковым зрением вижу в перешейке между залами Соню, стоящую ко мне спиной, вместе с наглой рожей.

Жданова меня не видит, в отличие от гаденыша.

Заметив меня, он приподнимает бровь и, мерзко ухмыльнувшись, тянется губами к Сониной шее.

Забрало со скрежетом падает.