Я с тобой не дружу

Глава 63. Соня

Сижу в кресле-качалке, которую Рэм для меня вытащил к летней кухне, где он сам возится с мангалом.

Полуразмороженный шашлык мы довели до ума в микроволновке, только маринованный лук пришлось выкинуть, потому что он в СВЧ тупо сварился.

Бе.

Я втихаря разглядываю Рэма, его торс без майки, руки, бугрящиеся мышцами. Похоже, ему в отличие от меня не холодно, а я вот кутаюсь в его олимпийку, найденную тут же в шкафу, и натягиваю ее на покрытые мурашками коленки.

Мысли в голове – как мокрая вата.

Тяжелые и какие-то разбухшие.

Разговаривать не хочется, Рэм не настаивает, и я просто прячу нос в вороте, кончиком ощущая холодный металл собачки молнии.

Моя девичья душа мечется. От восторга, что я все-таки услышала заветные слова, до ужасной неловкости.

Например, как сейчас. Рэм наклоняется, и из его заднего кармана выглядывает уголок презика, заставляя меня заливаться краской из-за воспоминания о смущающем моменте, когда он вынимал из меня, и я почувствовала, как резинка вытягивается…

Ужас…

Я когда-нибудь перестану стесняться этой стороны?

У Рэма вон все по-деловому, как будто так и надо.

Он и сейчас невозмутимо размахивает газетой над мангалом, словно не он вытворял час назад всякое неприличное.

В дыму над покрытыми красно-золотыми искорками кружатся непуганые мошки и пепел. От миски с мясом пахнет уксусом и специями, тянется аромат отцветающей сирени, где-то за забором квакают лягушки.

Мирный вечер. Такой, какой часто случался, до того, как все пошло под откос.

И это вызывает у меня странное чувство.

События последних месяцев подергиваются в памяти маслянисто-мутной пеленой. Я все еще помню свою боль, но прямо сейчас мне кажется, что это была моя плата за этот момент.

Да и все вокруг, знакомое много лет, видится немного другим.

Будто и дом, и летняя кухня, и старый мангал – умыты и подсвечены волшебным светом. Страшно спугнуть это ощущение.

Честно говоря, я немного подмерзаю, но ничто не заставит меня покинуть свой наблюдательный пункт за Рэмом. Мне и шашлыка не хочется, я вполне налопалась яичницы, но кому-то ни фига не досталось. Надо проявить терпение.

Закуклившись в кресле, я пытаюсь сохранить в душе и памяти волшебство момента.

И стараюсь особо не шевелиться.

Второй опыт оказался значительно лучше предыдущего и совсем неболезненным, но сейчас все-таки кое-где побаливает и немного саднит. Впрочем, тело заполнено ленивой истомой, и я к активным действиям все равно не готова.

Меня даже на летнюю кухню принесли на руках.

И выдали колючие шерстяные носки, от которых ноги чешутся сильнее, чем от укусов комаров, но я в жизни их не сниму.

Пропитываюсь запахом дыма и… счастьем?

Мама как-то сказала, что человек не может быть счастлив постоянно, что счастье – это миг, и важно не упускать эти мгновения, а наслаждаться ими.

Из таких счастливых минут ведь и состоит наше с Рэмом драгоценное прошлое, ради которого мы притираемся сейчас и готовы строить будущее.

И этот вечер я тоже положу в копилку памяти.

Я любуюсь Рэмом, в котором сейчас нет той самцовости, окружающей его флером лет с шестнадцати. На его сосредоточенном лице проглядывает что-то мальчишеское и родное.

Совсем как тогда, когда мы подростками, набрав в холодильнике сосисок и купив городскую булку, жарили свое богатство за гаражами. Рэм, как взрослый разводил костер, а я ахала и восхищалась, вгрызаясь в подгорелую, солоноватую от сажи корку.

Пока я предаюсь этим воспоминаниям, старательно задвигая ими другие, причиняющие боль, Рэм заканчивает нанизывать мясо и укладывать шампуры на мангал.

Смешно растопырив пятерни, с которых капает мясной сок и маринад, спрашивает:

– Тебе принести сок? Как раз виноградный есть.

Господи, да он знает меня лучше всех.

Даже папа иногда путается и предлагает мне с мякотью, Рэм же запомнил с первого раза, что я пью прозрачный. Это такая мелочь, но она так много о нас говорит. Слезы сами подступают к глазам от мысли, что мы могли все это потерять.

– Эй… – Рэм меняется в лице. – Ты чего? Соньчик?

Я только шмыгаю носом, потому что не могу объяснить чувство, сковавшее мне сейчас горло.

– Ну-ка, достань из этого кармана, – он поворачивается ко мне бедром.

Я точно знаю, что именно там Рэм носит свой платок. Есть ли еще в моем окружении парень, который пользуется носовыми платками?

Получив белоснежную тряпку и безжалостно вытерев ею руки, Рэм принюхивается к ладоням и, поморщившись, смиряется. Чистюля, блин. Он и в дождь умудряется по лужам в белых кроссах ходить так, что ни на штанинах, ни на обуви следов нет.

Я с интересом жду, что же он собирается сделать, а Рэм подхватывает меня из кресла и плюхается туда со мной на руках. Я даже толком повизжать не успеваю.

Потянув на себя со спинки качалки плед, он устраивает нам домик, в котором тепло, уютно, и мы только вдвоем.

Есть что-то гипнотическое в том, чтобы прислушиваться к дыханию друг друга пот треск углей, кваканье лягушек и пение кого-то вроде сверчков.

Кончиком носа Рэм водит мне по шее, и я не выдерживаю. Поворачиваю лицо к нему и целую. Сама. Вкладывая всю свою долгую болезненную любовь к нему.

И мне кажется, что он очень бережно принимает мой дар.

Мясо остается без внимания, и мы, конечно, про него забываем напрочь, пока половина не сгорает.

Но кого волнует горелый шашлык?

Если бы я знала, что завтра мое сердце сгорит, и все, что мы сегодня с таким трудом склеили, будет разрушено и превратится в черепки…

Девчули, сорри, если вам показалось, что затянула. Ребят ждет последнее и очень серьезное испытание. По ряду причин, оно и для меня непростое. На этой неделе мы увидим ХЭ, но будет тяжело...