Я с тобой не дружу

Глава 76. Рэм

– И зачем мы здесь? – спрашивает Соня, пока я гремлю ключами.

Я отмалчиваюсь, потому что боюсь не совладать с голосом и спугнуть Жданову.

После ее реакции на рисунки, я, блядь, думал, что все. Шансов нет.

Но Воловецкая, сама того не понимая, сыграла мне на руку.

«Тебя не спросили!» – шипела на нее Соня.

Оказывается, София Ильнична – собственница. Никому кроме нее нельзя жрать мой мозг. И на печёнку тоже права лишь у нее.

Это дарит мне хлипкую надежду.

Альбом ее пронял, это точно. Но из чувства противоречия и врожденной вредности упрямая Сонька готова была послать все к черту.

Назло бабушке наемся соли и голодной спать лягу.

Это прям про нее.

Как еще не побила альбомом, который она, кстати, так и не выпускает из рук. И сейчас, стоя на пороге моей пока еще нежилой квартиры, она прижимает его к животу, как щит. Вцепилась так, что костяшки пальцев побелели.

Я бы нарисовал ее такой: в моей толстовке поверх вечернего платья, с напряженным взглядом.

Но еще больше я хочу исследовать свою лучшую модель. Руками, губами, языком…

Я давлю в себе эмоции, которые поднимают голову, потому что они неуместны. Не сейчас. Видя Соню на своей территории, внутренний зверь просыпается, одержимый желанием привязать Жданову к себе, заклеймить, застолбить, стиснуть ее, вторгаться в ее тело… Чтобы не ушла. Чтобы зависела от меня так же, как я от нее.

И я сжимаю зубы. Засовываю руки в карманы, чтобы не схватить Соньку, не прижать ее к себе.

Толкнув плечом отпертую дверь, приглашаю:

– Прошу.

Настороженно, как пугливый зверек, готовый в любой момент сорваться и убежать, Жданова, забавно вытягивая шею, делает шаг за порог. Бросив на меня вопросительный взгляд, ждет чего-то, но я только смотрю на нее, чтобы не сорваться.

Я понимаю, что получу по морде и потеряю ее, если не справлюсь с собой.

И потеряю себя.

Не дождавшись от меня ни слова, Соня проходит дальше, и я тенью следую за ней.

Квартира почти готова.

Двухуровневая, и я, привыкший жить в большой семье, наверно, поэтому не тороплюсь сюда переехать. Не одиноко, но как-то слишком пусто и тихо.

Чистовая закончена, ванная тоже полностью обставлена, а вот на кухне даже мойки нет, и гарнитур установлен только нижней частью. Навесные шкафы так стоят на полу. И прямо сейчас я понимаю, что надо вешать их ниже, чем я планировал.

А то Сонька не достанет.

И вообще, пока я следую за Ждановой по пятам, у меня только теперь вырисовывается, как все должно выглядеть. Я ведь так и не выбрал мебель и технику, потому что мне самому она без надобности. Мне нужен матрас, стол и диван. Ну и плазма на стене. Может, еще кофемашина.

Бредя за Соней из комнаты в комнату, прикидываю, что вот тут можно установить подвесное кресло-качели, Жданова любит раскачиваться. А здесь встанет проигрыватель для старых виниловых пластинок, от которых она тащится. В спальню влезет комод для Сонькиной косметики. И не забыть установить сетки на окна, чтоб ни одно насекомое не проникло. Из пространства под лестницей, ведущей на второй ярус, сделаем гардеробную. У Ждановой херова куча тряпок.

– И что ты хочешь этим сказать? – она замирает на ступеньках.

– Я хочу сказать, что мы выросли из детских клятв. Пора произносить новые.

Вглядываюсь в ее лицо, и, наверное, впервые в жизни не понимаю, о чем Соня думает.

– Прошлые не сработали. С чего ты взял, что новые помогут?

Бледное лицо и горящие глаза.

Ей страшно.

То, что я предлагаю, требует от нее доверия. Но взамен я отдаю всего себя.

Может, это и не такая уж ценность, но я способен на апгрейд. Это уже новая версия меня. Наизнанку вывернуться могу ради нее.

Я поднимаюсь к Соне и встаю на несколько ступенек ниже, чтобы ей были хорошо видны мои глаза.

Говорят, они – зеркало души.

Сейчас я открыт. Как на ладони. Читай.

– Потому что мы другие. Мы выросли. И хотим друг от друга совсем не того, что прежде. Ты меня любишь, Соня. Я люблю тебя. Да, я оказался тугодумом. Слишком долго до меня доходило, что я без тебя сдохну.

Сглатывает. Я вижу, как двигается нежное горло.

– Не слишком ли многого ты от меня хочешь? – скрипит она, еще крепче прижимая к себе альбом.

– Я хочу от тебя всего.

– То есть это все ради секса? – распахивает ресницы.

– Ради того, чтобы ты мне улыбалась.

Сопит. О чем-то думает.

Нервы так натянуты, что мне хочется ее потрясти. О чем тут думать? Но я сам вымотал ей душу, и у меня нет права ее торопить.

– И что же это за клятвы? – с подозрением уточняет Жданова.

– Я клянусь, что буду любить тебя, даже когда трудно. Я клянусь, что попрошу прощения, даже если виновата ты. Я клянусь, что ты никогда не останешься без меня.

Стоит, затаив дыхание и по-совиному хлопая глазами.

Моргает, отмирает и все-таки бьет меня альбомом:

– Какая же ты сволочь! Ненавижу тебя! Ненавижу! Манипулятор хренов!

Словно плотину прорывает, и меня лавиной затапливает облегчение.

Сдалась. Кричит, ругается. Потому что сдалась.

Жданова моя.

Так всегда было и так навсегда останется. Я же не самоубийца!

Ужом извернусь, но не дам ей уйти.

Легко мне с ней не будет. Она подозрительная, недоверчивая, непрощающая, а я замарался. Но я готов рискнуть.

И от того, что у меня есть возможность бороться, кроет. Набирает обороты в груди гудящий маховик. Я хватаю Соньку за руки, и альбом падает, разлетается вокруг часть листов, но мне плевать.

Жданова осыпает меня ударами костлявых кулачков, а мне хорошо.

Будто вода в болоте, в которое я себя загнал, вдруг становится прозрачной. Ил и тина оседают на дно.

– Сонь, я тебя сейчас поцелую, – предупреждаю я неистовствующую Жданову, фиксируя ее.

И прежде чем она мне снова залимонит, впиваюсь в ее губы.

Сонька по традиции кусается, я бормочу:

– Ты чего делаешь? Соня… Я не железный…

Но она меня не слышит полностью во власти своих эмоций, и у меня сносит крышу.

Подхватив дрыгающееся тело, тащу наверх.

Кровати нет, но матрас уже привезли.

Я целую Жданову, потому что по-другому не могу.

Хочу ее, но воспаленным мозгом понимаю, что давить нельзя.

Я лишь немного, чуть-чуть… Чтобы почувствовать себя живым.

Как мы оказываемся на этом чертовом матрасе, завернутым в скрипучую пленку, я не помню. И мои руки под толстовкой сжимающие гибкое тело. И Сонины пальцы, запущенные мне в волосы. Все это срывает башню.

Я еще могу остановиться. Наверное.

Но Жданова шарит ладошками под моей майкой, и все летит в тартарары.

Наступает конец света. В глазах в прямом смысле слова темно, я как летучая мышь, ориентируюсь на звуки, на Сонины вздохи. Все, на что меня хватает, это немного подготовить ее. Сдвинув эластичные трусики, я забираюсь туда, где горячо и влажно, и мне хочется зарычать. Грудак распирает от слабых стонов, когда я проникаю внутрь.

В висках стучит. Я буквально хочу Жданову сожрать.

Круче любой порноозвучки то, как она дышит и попискивает, когда я касаюсь ее клитора. Вертится подо мной, выгибается, раскрывает бедра шире, толкается навстречу моим пальцам, покрытым ее влагой. Член вот-вот взорвется, он больно впивается в ширинку, требует погрузиться в рай по самые яйца.

– Соня, ты понимаешь, что сейчас произойдет? – хриплю я, расстегивая ремень. – Ты уже никогда от меня не откажешься.

Жданова приоткрывает мутные глаза, облизывает распухшие от моих поцелуев губы и переводит взгляд на освободившийся болт, на головке которого уже красуется капелька эякулята.

Это пиздец.

Под этим взглядом стояк почти рассылает электрические разряды. Эбонитовая палочка, блядь. Я обязательно сделаю все красиво. В следующий раз. Но сейчас я в лихорадке.

Подхватив Соню под попку, я устраиваюсь между бедер и толкаюсь внутрь.

Мой стон оглашает комнату.

И с этого момента мир окончательно сходит с ума.

Нежные тугие стенки сжимаются вокруг члена, и все, что я могу, только стремиться вглубь. Я оглушен. И не сразу врубаюсь, что моя девочка не просто стонет, она кричит, как мне и мечталось.

Острые зубки впиваются в мое плечо, а шелковые бедра двигаются в так со мной.

Я, наверное, чудовище.

Кто еще может делать с подругой детства такое?

Вколачиваться в нее как безумный, чувствуя, как набухшие складочки обхватывают каменный член. Ловить губами ее бешеный пульс на шее. Стискивать упругие ягодицы, приподнимая попку, чтобы вонзиться глубже.

Не на волевых, на каких-то других инстинктах удерживаюсь, чтобы не злить Соньку дырочку, хотя зверюга внутри сиреной воет, что надо! Я всем существом улавливаю, когда Жданова начинает сокращаться вокруг меня, и только потом забрызгиваю ей бедро. Падаю на нее.

Мы мокрые от пота. Одежда мешает. И вообще, есть тема, что не помешало бы постельное белье и прочая атрибутика.

Но я счастлив.

Быть с любимой девушкой – ничто не может это заменить.

Сонька начинает возиться подо мной, и я приподнимаюсь на локте, вглядываюсь в родное лицо.

– Прости, – в моем голосе нет сожаления, только обещание, что в следующий раз будет по-другому.

– Мама меня убьет за платье, – хрипит Жданова.

Фак. Я все еще готов продолжать. Головка, трущаяся о кожу Сони, гиперчувствительна, и я знаю, что с этим делать.

– Соня, – я начинаю стаскивать с нее толстовку, – сейчас мы пойдем в нашу ванную, потом закажем еды… – мятая кофта летит в угол, и скатываю по телу запачканное платье, – а утром заедем в химчистку…

– В нашу ванную? – переспрашивает бестолково Жданова и спохватывается, когда последняя тряпка ее покидает. Оставшиеся трусики не в счет, они умеют потесниться. – Ты что делаешь?

– Нужно скрепить клятву… – бормочу я и решаю, что самое время уделить внимание соскам-провокаторам, торчащим так заманчиво.

– Но мы уже… – вздрагивает Соня, когда мои пальцы возвращаются к заветному местечку между складочек.

– Мы теперь всегда.