Я с тобой не дружу

Глава 70. Рэм

Я перезваниваю раз за разом, но Сонька не берет трубку.

Есть поганое ощущение, что меня добавили в «черный список». Это пиздец.

Даже после Дня Святого Валентина на добавляла, значит, если я прав, теперь все намного хуже.

Я не понимаю, что происходит, и это меня убивает.

Адреналин снова шарашит.

Еб твою мать!

Только не сейчас!

Только не Соня!

Сажусь за руль и беру курс на Красноармейскую, мне надо долететь и срочно увидеть Жданову, но пробки из машин, возвращающихся с дач, вынуждают меня плестись и беситься от бессильной злости и чего-то на грани паники.

Напряг растет.

Какого хрена? В чем дело? Все же было хорошо!

Что за срань сегодня творится!

Гром, прокатывающийся над городом, будто предупреждает о конце света.

Пульс хреначит так, не долбил во время драки.

Мозг, лишенный инфы, судорожно пытается вычислить, что и где пошло не так, и нихуя не находит предпосылок.

Жданова просто передумала и решила отправить меня лесом? Да ну нахер! Утро было по-райски счастливым, про такое обычно вспоминают с теплотой, смотрят эти сцены в ретро-фильмах. Она целовала меня очень даже горячо!

Тогда что?

Я вспоминаю шизовую ситуацию Горелова и Воловецкой и покрываюсь липким потом. Ей кто-то наплел про меня какую-то херь? Но Соня их тех, кто предпочтет задать неудобный вопрос в лоб, и не постесняется у меня выяснить, правда или ложь.

Блядь!

Я подкатываю к дому Ждановых, когда погода уже окончательно сошла с ума, полностью иллюстрируя, что сейчас происходит у меня внутри. Солнышка захотел? Н-на тебе!

На стрессе у меня повышается резкость в глазах, и фигура Соньки, бредущей и зачерпывающей лужи, выглядит сверхъестественной. Светлым тревожным пятном.

Ничего зловещего, но то, как она замирает, заметив меня, заливает мое нутро ядовитым кипятком.

Не бежит ко мне.

Даже рукой не машет.

Стоит и смотрит.

Расстояние между нами словно растягивается до миллионов световых лет, и это невыносимо. Сжавшаяся в ожидании пиздеца внутренняя пружина, разжимается и выталкивает меня навстречу, чтобы преодолеть эти метры, вцепиться в Соню, посмотреть ей в глаза, понять.

Ее взгляд словно кричит: «Не приближайся», хотя лицо отрешено, но я не готов сдаться. Мне надо знать. Не бывает непоправимого. Нужно только разобраться.

В двух шагах от нее словно налетаю на стену, в воспаленных глазах Ждановой такая боль, что я останавливаюсь как вкопанный. Мука и решимость – гремучая смесь.

– Наша тема не закрыта, Соня, – пытаюсь я пробить сквозь выросшую на ней броню. – Диалог не окончен. Пошли в машину.

– Нет, – тихо и бесцветно отвечает она.

– Это была не просьба! – я хватаю ее за руку, но Жданова упирается и не поддается, только пакет, зажатый у нее подмышкой, падает в лужу.

Выдернув у меня свою ладонь, она поднимает намокшую ношу и, стряхивая воду, казнит:

– Ты всегда все портишь. Все ломаешь. Всегда, – и Соня это явно не только про пакет.

– Сонь… – я хочу наконец выяснить, в чем дело.

– Что, Сонь? – вдруг начинает она кричать, вскинув на меня горящие горькой обидой глаза, и я вижу, как текут у нее слезы и смешиваются с дождевой водой на бледных щеках. – Что? Зачем ты здесь? Что еще тебе от меня надо? Разве ты не все получил?

Это как пощечина, и я завожусь на полных оборотах:

– Ты сможешь мне объяснить, в конце концов, что стряслось? Какого хрена ты бросаешь трубки?

Кривя губы, Соня поднимает лицо к небу, подставляя каплям.

– Я вас видела. Видела ваши телячьи нежности у кафе. И как она? Лучше меня? Раскованней? Сосет, наверно, душевно?

Я не сразу вкуриваю, о чем говорит Жданова, но когда до меня доходит, то накатывает облегчение. Только в этом все дело?

– Это не то, что ты подумала, – я начинаю вываливать на нее обстоятельства той сцены. Рассказываю про то, как вляпалась Ритка, и что та девчонка была не в себе, а я впервые видел ее.

Вижу, что Сонька слушает, выражение лица ее меняется, но, походу, расслабился я преждевременно. Ничего внушающего оптимизм на Ждановском лице не обнаруживаю.

– Ты понимаешь. Я не предавал. Не изменял. Я помог человеку в беде. Слышишь, Сонь? – я тянусь, чтобы ее обнять, но она делает шаг назад.

– Слышу. Ты – молодец, правда. Герой. И за Ритку я очень рада, что все обошлось. Честно. Только это ничего меняет.

– Что? – я не верю своим ушам.

Как это не меняет? Я ни в чем не виноват, и она это знает! Теперь знает.

– Ты мне солгал. Хотя обещал, клялся. И что? Думаешь, это была невинная, ничего не значащая ложь? Ты хоть представляешь, что я почувствовала? Ты допустил, чтобы мне стало так больно! Ты разрушитель, – выносит Жданова свой вердикт.

– Я же не знал, что ты видела…

– И это твое оправдание? – горько усмехается Соня. – Ты и зимой не знал, что я так отреагирую, да? Ты ничего не знал. Как удобно, Рэм. А теперь я никогда не смогу тебе поверить. Всегда буду ждать от тебя лжи. Все напрасно. Ты не способен быть вне своего эго.

– Соня! – рычу я от несправедливости ее слов. – Что за детский сад! Ты готова вот так отказаться от всего, что между нами было?

– Что было, то прошло. Когда нет доверия, о чем вообще можно говорить?

– Мы с тобой поклялись, что будем рядом в самые тяжелые времена. Помнишь? – я показываю белеющую на загорелой коже пальцев отметину в виде креста. – Покажи мне свой шрам, Соня! Он же никуда не делся! Не веди себя как ребенок! Жизнь – не черно-белое кино, оно серое. И только мы сами можем сделать его цветным.

– Шрам? – горько смеюсь я. – А как быть со шрамами на сердце? Ты взрослый, умный… Скажи? Молчишь? Ты первый нарушил клятву.

– Соня, – меня жалит правда ее слов. Да, я это сделал первый. Один раз оступился, но раскаялся, и что? Теперь я никогда не смогу получить то, чего хочу?

Но Жданова не собирается меня больше слушать. Обойдя меня по дуге, бросает через плечо:

– Уходи. Хотя нет. Можешь стоять тут, сколько влезет, а мне пора.

И полоснув по мне взглядом, уходит, оставляя меня кипеть от ярости.

Что? И это я все ломаю? От страха, что возможно что-нибудь когда-нибудь, чисто гипотетически, может пойти не так, она готова все умертвить своими руками? И чего стоит тогда ее любовь?

Я этого не понимаю.

Не понимаю.

Так хочется спрятать голову в песок и обвинить во всем меня?

Но посмотреть на ситуацию глазами Сони мне удается, только когда я добираюсь домой.

Я снимаю куртку, и мама кидается ко мне в прихожей. Увидев порезы, которые мне оставили мрази, она хватается за сердце.

– Рэм, – голос ее дрожит, – сыночек. Надо было позвонить…

– Я позвонил. Дяде, – отлично, теперь я еще и чувствую себя виноватым за ее испуг. Отвлекаю маму вопросом: – Как Ритка?

– Забилась в комнате. Даже Каримова выставила, – она нервно трет лицо. – Дима звонил. Сказал надо будет писать заявление, давать показания, еще что-то… Тебе тоже, наверное, я не запомнила. Отец все точно знает. Ужасный день…

– И не говори, – соглашаюсь я, направляясь в ванную, где у нас живет аптечка.

Мама идет за мной, как привязанная. Очевидно, ей просто необходимо видеть кого-то из своих детей, чтобы не паниковать.

– Слава богу, что у всех обошлось, – она смотрит, как я поливаю себя перекисью водорода. – Хорошего ничего нет, зато все живы. И Ритка, и ты, и у Ждановых вроде прогноз хороший…

Не у всех. У меня вот полный крах.

И тут до меня доходит с опозданием.

– Что? У Ждановых?

– Да, – мама кутается в халат и выглядит совсем не так по-боевому, как обычно. – Лена звонила, У Ильи был приступ. Он в больнице.

Я смотрю на свое отражение в зеркале и вспоминаю кучу пропущенных от Сони, ее фразу, что я первый нарушил клятву поддержать во что бы то ни стало, и свои слова: «Я помог человеку в беде». Наверное, для нее это было плевком.

Я возился с этой девчонкой, хотя это мог сделать кто-то другой. Я мог дать Каримову ключи от машины и попросить отвезти ее, а сам доставил бы Ритку домой и был бы свободен. Я должен был позвонить. Ответить. Приехать. И быть рядом.

И я не должен был врать.

Фактически, это не было враньем. Но это было нежеланием рассказывать.

– Мам, поставь чайник, – прошу я, потому что мне необходимо остаться наедине со своей виной.

Плещу в лицо холодной водой и слышу, как меня зовет сестра:

– Рэм, – слышится из ее спальни.

Заглядываю к ней. Выглядит жалко. Глаза затравленные. Такое не должно происходить с восемнадцатилетними девчонками. Да ни с кем не должно. Но особенно с моей сестрой.

– Спасибо, – благодарит меня и бледнеет от вида порезов. – Как Лена?

– С ней мать. Надеюсь, ты сделала выводы. Пора включать голову Рит, – устало говорю ей.

Кривит губы:

– Я же не знала… Я не хотела… – оправдывается она.

И я чувствую то, что, наверное, чувствовала Соня, когда я говорил ей, что просто не знал. Очень хочется наорать на Ритку, но, на самом деле, она ни в чем не виновата. Подростки должны не боясь ходить в походы, встречаться, веселиться. Просто вокруг есть твари, отравляющие жизнь.

И за свою полудетскую беспечность сестра получила очень жестокий урок.

А я потерял свой второй шанс.