Золотая кровь

Глава 26. Сенат

…В кабинете отца царит особая атмосфера — тишины, благовоний, запаха книг и мягкого зелёного света, проникающего сквозь высокие окна, за которыми раскинула свои ветви огромная сейба.

Шкафы красного дерева заполнены книгами, рукописями и манускриптами, скелетами животных, гербариями и бабочками, наколотыми на шёлковую ткань. Бабочки томятся под стеклом, и под каждой из них на полоске белой бумаги тончайшим пером выведено имя — отец даёт им названия и вносит в каталог. Из каждой экспедиции в сельву* отец привозит что-нибудь ценное с точки зрения науки. Легенды ольтеков, амулеты, редкие растения или насекомых. В этот раз он привёз из верховьев риоде ла Брумы целый ворох записей — иероглифы с пирамид, голубую орхидею необыкновенной красоты, которую поместил в стеклянную колбу, и золотое украшение.

Солнце, в центре которого смотрит вертикальным зрачком большой янтарный глаз.

− Что это? — спрашивает Эмбер и берёт украшение в руки.

− Это символ бога Теолькуна — бога солнца, − мягко говорит отец, − ольтеки верят в то, что он даровал всем людям жизнь и спасение. В их религии он такой же спаситель, как и в нашей. Только пожертвовал он не своим сыном, а своим сердцем. Хотя… тут тоже у меня ещё есть вопросы. Сейчас я как раз заканчиваю расшифровывать иероглифы, ещё немного, и скоро мы сможем читать на их языке. Хотя многое и было уничтожено, но кое-что можно узнать из записей, оставшихся на стенах пирамид, на камнях…

Отец вздыхает.

Дух исследователя в нём столь силён, что он готов исходить всю сельву пешком, чтобы докопаться до истины и восстановить утерянную письменность ольтеков. В его кабинете повсюду валяются тубы со свитками, на которые он переносит иероглифы, найденные на затерянных в сельве пирамидах. Пока ещё никому не удалось их прочесть, но он очень надеется их расшифровать.

− Я могу взять его себе? — спрашивает Эмбер и гладит солнечный диск.

Он излучает тепло и греет ладонь, а может, это просто солнце падает сквозь листву россыпью светлых пятен. А глаз… Внутри янтаря застыли маленькие частички коры, отчего кажется, что он смотрит на неё почти как живой. Но он её не пугает, наоборот…

− Возьми, − улыбается отец. — Джо сказал, что он принесёт мне радость. А ты моя самая большая радость, Эмбер.

Он целует её в лоб, сажает на колени и рассказывает очередную сказку — ольтексткую легенду о голубой орхидее, которую он привёз из экспедиции.

Орхидею поселят в оранжерее, там, где растёт уже множество загадочных, красивых и ужасных растений, которые отец собирал за время своих экспедиций. Здесь есть те, чьи цветы источают отвратительный запах гниющего мяса и привлекают мух, а есть те, которые этих мух ловят, растопырив липкие листочки, словно звериные пасти. Есть цветы, похожие на кувшинчик со сладким нектаром, который очень любят муравьи, но стоит им коснуться сладкого нектара, как они навсегда остаются внутри кувшинчика. Ну не навсегда… Наутро от муравья уже ничего не останется. А есть необыкновенно пахнущие орхидеи, от которых даже кружится голова. Эмбер любит бывать в оранжерее и знает множество растений, полезных и ядовитых, из которых делают яды, лекарства и духи. Все эти знания отец привозит из сельвы, узнавая о них от немногочисленных оставшихся в живых шаманов и племён, разбросанных вдоль реки в верховьях риоде ла Брумы. Он восхищён тем, как ольтеки сосуществуют с природой, как переплетается их жизнь с сезонами дождей, затмениями, полнолуниями, растениями и животными. И не поймёшь, где заканчивается легенда и магия, и начинается правда…

В их доме даже садовник из ольтеков, старый Коуон Короткое Ухо, и её няня Уруа…

Отец основал научное общество, назвав его «Теолькун», и собрал в него своих учеников и единомышленников. Тех, кто видели в ольтеках не дикарей, которых нужно уничтожить, а народ с уникальной и удивительной культурой. Он сам нарисовал этот знак, взяв его с того золотого диска, который когда-то подарил Эмбер. Герб его общества — солнце, лучи и глаз. И раз в неделю в их гостиной собирались его ученики и обсуждали письменность и рисунки. Последнее его увлечение — остатки пирамиды, которую он нашёл где-то в черте города, пирамиды, которая должна была дать ответы на все его вопросы…

Но не дала.

И когда он погиб… Когда люди Агиларов его убили, всё его наследие рассыпалось в прах. Насколько знала Эмбер, все единомышленники покинули общество, а его работы либо остались где-то в особняке, забытые и заброшенные всеми, либо пылились, может быть, в каких-нибудь архивах. Во всяком случае, в университетской газете, которую она иногда просматривала, больше не было колонки, посвящённой научным открытиям, которую вёл её отец. Ольтеки теперь никого не интересовали.

Так откуда карточка с этим солнцем у сеньора де Агилара? Почему он спрашивает о ней сейчас, спустя столько лет? И почему он спрашивает об этом у неё? Как будто не знает, что сделал его отец с её отцом!

Все эти воспоминания всколыхнули старую боль и как-то разом окунули в прошлое, да так глубоко, что Эмбер едва не вздрогнула, услышав голос сеньора де Агилара:

− Ну вот и сенат!

Коляска остановилась. А Эмбер подумала, что уже упустила удобный момент для того, чтобы правдоподобно изобразить недомогание. Слишком многое разом всплыло в голове. И хотя сейчас ей хотелось убежать куда-нибудь и побыть одной, чтобы успокоить взбунтовавшееся сердце, но бежать было некуда. Да и стало вдруг незачем. Вслед за болью, ужалившей в сердце, память всколыхнула и совсем другое чувство…

Эта карточка в руках сеньора де Агилара заставила её вдруг вспомнить о том, что она хотела узнать правду и отомстить, а вовсе не бежать, трусливо поджав хвост. А сейчас она увидела в этом возможность.

«…поищешь в библиотеке геральдический альбом отца.»

Она поищет. Обязательно! В этом доме должны быть ответы на её вопросы.

Эмбер вылезла из коляски и остановилась, глядя на огромное здание с колоннами из зелёного мрамора и широкой лестницей.

− С твоего позволения, хефе, поскольку мне всё равно нельзя в святая святых, я скатаюсь в шляпный салон, − произнёс Морис, завязывая папку. — А заодно и загляну к сеньоре Паломе, вдруг она узнает этого… хм… поэта на портрете. Может, это и есть большой любитель хризантем?

− Хорошо, Морис, − сеньор де Агилар достал часы из жилетного кармана, взглянул на них и, быстрым движением захлопнув крышку, добавил, − это же не займёт больше двух часов? Тогда жди нас здесь. Идём, Эмерт.

Они вошли в здание и оказались в огромном вестибюле, в котором гулко отразилось эхо их шагов. Их окружили позолота и мрамор. И под взглядами огромных портретов, на которых были изображены гранды сената, заседавшие с самого его основания, они прошли к большим двустворчатым дверям, украшенным львиными мордами.

Створки услужливо распахнулись перед сеньором де Агиларом, будто ждали. И два швейцара замерли навытяжку, пропуская их во внутренний амфитеатр, где располагался зал заседаний.

Большой прозрачный купол пропускал много света, и на обходной галерее повсюду стояли горшки с пальмами, но, несмотря на изобилие зелени и солнца, окружающая обстановка произвела на Эмбер гнетущее впечатление.

− Ты что-то помрачнел, Эмерт. Тебя пугает сенат? — услышала она голос сеньора де Агилара прямо над ухом и едва не вздрогнула.

− Нет, сеньор… Хотя, да. Вообще-то… пугает. Немного, − пробормотала она, решив, что это будет вполне естественно.

Её действительно пугал сенат. Не только здание, но и все эти люди в ложах, их мысли и ненависть… Обычный человек этого не видит.

Того, что под куполом здания висит плотное облако пепла. Это старые всплески эмоций, которые покрывают купол сената, как сталактиты потолок пещеры. Так много судеб решалось здесь, что стены покрылись серым слоем людских эмоций. Злости, ненависти, зависти, тщеславия…

У Эмбер даже мурашки поползли по спине и ноги стали холодными, так неприятно было наступать на мраморный пол.

− Это просто здание. И просто люди. Могущественные, но всё же люди, − подбодрил её сеньор де Агилар и привычным жестом дотронулся до её плеча. — Ты привыкнешь.

И впервые его прикосновение её не испугало, а скорее успокоило. Потому что оно было тёплым, и в нём были забота и участие, эмоции, так сильно отличавшиеся от всего вокруг.

Верхняя обходная галерея, из которой открывались двери в ложи, закончилась широкой лестницей. И прежде, чем Эмбер успела обдумать план отступления, сеньор де Агилар подвёл её к группе людей, стоявшей у спуска на арену.

− Так, небольшая формальность, Эмерт. Каждый новый человек, входящий сюда, должен пройти проверку, − произнёс он и успокаивающим жестом снова положил ей руку на плечо. — Ничего страшного, это предосторожность, чтобы в здание не проникли эйфайры. Ты же понимаешь, что может быть, если кто-то из них окажется здесь.

А у Эмбер ноги едва не приросли к полу, и она чуть не споткнулась, зацепившись носком ботинка за складку на ковровой дорожке, потому что даже издалека узнала этот сюртук из индигового сукна, отороченный спереди серебряным кантом, и чёрный атласный жилет. И трость с набалдашником в виде золотой головы льва.

− Это граф Сильвио Морено — секретарь-распорядитель палаты грандов, − произнёс сеньор де Агилар негромко. — Он отвечает за безопасность заседаний.

Но Эмбер уже и так поняла. Она узнала графа. И, что было хуже всего, граф тоже её узнал. А рядом с графом стояла женщина, и одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, что она эйфайр. Видимо, она и есть тот камалео, о котором говорил Пако, потому что она совершенно не скрывала своей ауры. И хотя глаза её не отливали ртутным серебром, но узнать в ней эйфара было совсем несложно. А ещё она была красивой, изящной и тонкой, затянутой в серый шёлк, отороченный сизым валенсийским кружевом. Тёмные волосы собраны на затылке в сетку, украшенную россыпью сапфиров. Её духи Эмбер узнала, не дойдя до женщины несколько шагов. Это амантэ графа. Это у неё дома они с графом встречались позавчера.

Ах, да, ещё она позаимствовала у неё жемчужные бусы, которые отдала Джине.

В одно мгновенье перед Эмбер пронеслось всё, что могло бы с ней случиться, если бы граф подал знак…

Вещи в её сумке — слепки ключей, кусок полотна с кровью сеньора де Агилара — одного этого хватит, чтобы отправить её не только на остров Дежавю, но и на виселицу. И она понимала, что граф обязан тут же известить гвардов о том, что эйфайр проник в сенат, и умолчать об этом — значит дать кому-то в руки средство для шантажа, ведь не один он знает об этом. И пусть его любовница не расскажет никому о появлении Эмбер, но всё до поры до времени. В нужный момент она сможет использовать это против графа, и граф это понимает. А он не любит быть уязвимым. И значит, из них двоих кто-то должен будет умереть.

Всё это вихрем пронеслось в голове Эмбер, и единственное, что её удержало от того, чтобы не броситься бежать, это какая-то внутренняя уверенность в том, что желание обладать камнем перевесит обычную осторожность сеньора Сильвио Морено. Граф увидит, как близко она подобралась к цели, и промолчит.

И чутьё её не подвело.

Лицо графа осталось совершенно невозмутимым, он лишь кивнул своей собеседнице и тронул её за локоть, будто невзначай. Она повернула голову, и их взгляды с Эмбер встретились. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и ей показалось, вокруг наступила оглушающая тишина. Но это лишь показалось.

Аура амантэ графа была выцветшей, светло-жёлтой, с чуть розоватым краем, как лепесток увядающей чайной розы, опалённой солнцем.

Кто она? Что она умеет? И почему согласилась стать камалео? Это ведь незавидная участь…

Глядя на её наряд и драгоценности, нетрудно догадаться, что эта женщина променяла свой дар на сытую жизнь и относительную безопасность. Хотя и согласилась носить ошейник, как собака.

Исподтишка рассматривая амантэ графа, Эмбер заметила у неё на шее колье. Дымчато-серые камни, оправленные в белое золото. И такие же парные браслеты на руках. Это не просто камни, это ониксид*, очень редкий минерал, который обладает одной особенностью — лишает эйфайров способности выделять эфир, тем самым делая их соседство отчасти безопасными для человека. Граф вложил в эти камни целое состояние, видимо, его амантэ очень ему дорога. Или просто очень нужна. Или и то, и другое. Иметь официального камалео может позволить себе далеко не каждый сеньор в Акадии. Да и не каждый сможет найти и приручить эйфайра, подчинить его себе и не бояться, что однажды тот выпьет его досуха и сбежит.

Но эта женщина слаба. Эмбер ощутила, как она пытается прочесть её ауру, но не может. Она не Джарр, и сопротивляться ей совсем несложно. Всё, что она может — это видеть, на большее её способности не распространяются… на первый взгляд. И будь Эмбер не так взволнована, то издалека эта камалео и не увидела бы, кто она такая. Ониксид постепенно убивает эйфайра, ослабляет его способность подпитываться от других и выделять эфир. И если амантэ графа носит эти камни достаточно долго, то её судьбе не позавидуешь. Скоро она превратится в обычную быстро стареющую женщину, а без своих способностей зачем она Его светлости?

Эмбер опустила взгляд. Не стоит так пристально её разглядывать. И так видно, что Эмбер ей не понравилась. Голубые глаза любовницы графа были уж слишком холодны. Может, она почувствовала в ней соперницу? Ведь когда она станет не нужна графу, тот просто отправит её на корм крокодилам. И Эмбер видела, что она это понимает. Эмпат всегда чувствует такое. А от амантэ графа исходило чувство безысходности.

Нужно разорвать эту связь, ей сейчас совсем ни к чему кому-то сочувствовать! Ей бы самой выкрутиться из этой ситуации!

Эмбер немного отступила назад, так, прикрывшись наполовину спиной сеньор де Агилара, и, чтобы отстраниться от сопереживания, прислушалась к разговору. К ним присоединился дон Диего и ещё несколько сеньоров. Они обменивались любезностями и неспешно беседовали. Разговор перескакивал с политики на обычные вопросы вежливости и возвращался обратно к теме заседаний.

− …а как здоровье дона Алехандро?

− Вашими молитвами, дон Габриэль. Благодарю… ему уже лучше…

− Думаете, синяя ложа будет против? Что скажете, дон Диего?

− Разумеется, против! Да они жабу готовы сожрать, лишь бы пойти против наших предложений!

Эмбер стояла позади своего хозяина, как и полагается помощнику, и старалась оставаться как можно менее заметной. Она пыталась уловить смысл того, о чём идёт разговор, но всего было слишком много. Она не знала всех этих людей, не знала, о чём они говорят и в чём смысл несогласия одной ложи с другой. От пережитого волнения руки у неё всё ещё были холодными, а внешнее спокойствие стоило ей огромных усилий. И Эмбер очень надеялась, что это посещение сената будет для неё первым и последним.

− Сеньорита Кэтэрина, нам уже пора, − граф подал своей амантэ руку и чуть поклонился собеседникам, собираясь уходить. — Сеньоры, было приятно видеть вас здесь.

− Ждём вас на фиесте, сеньор Морено, − кивнул в ответ сеньор Виго.

− Непременно…

На какую-то секунду взгляд графа задержался на лице Эмбер, но и только. И вот уже он и его спутница пошли прочь к лестнице, а Эмбер медленно выдохнула. Ей показалось, что она не дышала нормально целую вечность.

Граф её не выдал. Хотя укрывать эйфайра — это преступление. А пустить эйфайра в сенат — очень серьёзное преступление. Да и нанять эйфайра украсть камень, и не у кого-нибудь, а у одного из грандов Лазурного двора — это вообще ужасное преступление. Граф рисковал, и очень сильно. Он так много поставил на карту, что после такого ей точно не жить.

Теперь граф знает, что она уже подобралась к Агиларам максимально близко − сеньор Виго сказал ему о том, что Эмерт его помощник. Так что с личиной Эмерта после этого дела придётся сразу же попрощаться. И это было весьма печально, потому что она прикипела к парню всей душой, и играть эту роль ей было очень легко. А на новое лицо понадобится много сил. В первый раз создавать образ трудно, привыкать к нему, удерживать и вживаться в роль всегда сложно.

Чёртов граф!

А кстати, в прошлый раз она сказала Его светлости, что придёт к нему через два дня. И два дня истекают сегодня вечером.

Как же быстро пролетело время!

Но… нельзя не согласиться, что Лучезарная провела её по самому краю обрыва. А раз она выйдет из сената живой, то значит на этот вечер у неё очень много дел. И если сеньор Морено не выдаст её, а он не выдаст, это уже ясно, то сегодня придётся наведаться к нему в гости.

Она снова глубоко вдохнула и выдохнула, успокаиваясь. И в этот момент удар гонга возвестил о том, что сенаторам пора занять свои места в ложах.

Четыре ложи, четыре цвета. Сеньор де Агилар, как ранее его отец, возглавлял зелёную ложу. Но, как заметила Эмбер, сеньор Виго понимал во всём происходящем едва ли больше неё, потому что всё время переспрашивал о чём-то у дона Диего и диктовал ей, что записать.

− Запиши — прочесть седьмую поправку к закону о наследовании.

…Посмотреть решение суда по делу Санта−Терезы…

…Двадцать седьмой параграф Морского кодекса…

Она записывала быстро, разложив на коленях планшет и прислушиваясь к тому, как дон Диего, взявший слово, красочно распекает кого-то на противоположной стороне арены.

− … Закон о гигиене? Хм. Запиши и его…

− Зачем это, сеньор? — переспросила она недоумённо.

− Ну, − усмехнулся сеньор де Агилар, − мне нужно понять, во что меня втягивает дядя.

В это время кто-то на противоположной стороне арены вскочил и принялся перебивать дона Диего. Секретарь заседания ударил молотком и прокричал:

− Прошу тишины и уважения!

− Делать браслеты для каждого эйфайра? Это слишком дорогое удовольствие! — выкрикнули откуда-то справа. — Но вы, видимо, хотите перепродавать втридорога ониксид из вашего рудника в Нахамбе?! Тогда Торговой палате стоит ввести для вас фиксированную цену, а заодно и обложить пошлиной, чтобы вы не наживались на нашей общей проблеме! Но вообще, это не самое удачное решение проблемы эйфайров!

− А вы что предлагаете? Топить их в Лагуне? — раздался голос с противоположной стороны.

− Зачем же топить? На острове Дежавю пока ещё есть места, — быстро ввернул дон Диего. — И, кстати, стоит обсудить выделение средств из казны города на строительство ещё одного корпуса приюта.

— Из казны? Помилуйте, дон Диего, с чего бы казне оплачивать содержание этих вампиров?! — выкрикнул с места какой-то мужчина из ложи напротив.

− Прошу тишины и уважения! — молоток секретаря снова ударил по деревянному основанию.

− Что скажете, сеньор Беласко? У города что, есть лишние деньги на строительство нового приюта? Сколько приютов мы должны будем ещё построить? Нужно решать проблему каким-то иным способом!

— Это бесчеловечно! Подумайте о том, что это могут быть и ваши дети!

− Сеньор Наварро, своих детей вы бы отправили в приют?!

− Сеньор Дельгадо, не пытайтесь давить на жалость и спекулировать на чувствах! Эйфайры — это не дети, скорее, бродячие собаки, в том смысле, что они представляют опасность для общества. К тому же, среди чистокровных иберийцев случаи рождения эйфайров крайне редки. Это заставляет задуматься, не так ли?

— На что вы намекаете?!

— Ни на что конкретно.

— Может, стоило бы провести облавы в Тиджуке, и делать это регулярно, тогда, может быть, мы отчасти решили бы эту проблему?

Эмбер поёжилась. Как только были рассмотрены текущие вопросы городской жизни, обсуждение снова вернулось к судьбе эйфайров и закону о резервации. Сенат разделился во мнениях. Кто-то предлагал надеть на эйфайров браслеты из ониксида, кто-то — проверять всех детей в принудительном порядке и отправлять их на исправительный остров, кто-то кричал, что за любое преступление к эйфайрам нужно применять высшую меру наказания. Но абсолютно всё, что так эмоционально и цинично обсуждалось, звучало ужасно, словно в этом зале разговаривали о скоте, а не о людях.

Бродячие собаки, вот кто мы для них!

− А вы, сеньор, как вы считаете, эйфайров нужно уничтожить? — спросила Эмбер осторожно.

Сама не знала, почему ей вдруг понадобилось узнать мнение сеньора де Агилара.

− Это сложный вопрос, Эмерт, − он повернулся и посмотрел ей в лицо. — Ты когда-нибудь сталкивался с ними? Вот так, близко, как мы с тобой?

− Э−э−э… нет. Не знаю. Может быть, но даже если и сталкивался, то я об этом не знал, − она смутилась, отвела взгляд и принялась выравнивать углы у листов бумаги.

— А я сталкивался, — ответил сеньор де Агилар.

— Но это ведь, и правда, бесчеловечно, вы не считаете?

− Ровно до того момента, пока ты не потеряешь кого-то из близких из-за своей жалости к этим существам. Раньше мы их просто убивали. Сжигали на кострах. Теперь мы стали гуманнее и пытаемся их лечить, — саркастично усмехнулся сеньор де Агилар. — Это большая этическая проблема, Эмерт, и я пока не знаю её решения. Но топить в Лагуне кого бы то ни было, ты прав, это бесчеловечно. Но у сената нет пока никакого решения. Мой отец вынес предложение о построении резерваций для эйфайров, и дон Диего хочет, чтобы я проголосовал за него от имени отца.

— А вы, сеньор, вы как считаете вы сами?

— Я? Не знаю, Эмерт. Не знаю. Один из эйфайров убил мою мать, вот, и как ты думаешь, я должен им сочувствовать? — сеньор де Агилар посмотрел ей в глаза, и от темноты в них Эмбер едва не сделалось дурно.

— Простите, сеньор, я… сожалею, — пробормотала она и отвернулась.

— Ты тут ни при чём, Эмерт. У тебя просто доброе сердце, — ответил сеньор де Агилар и тоже отвернулся.

Эйфайр убил мать сеньора де Агилара?!

Теперь всё стало на свои места. Ненависть Агиларов к эйфайрам понятна, и если её вдруг поймают, то пощады ей ни будет никакой. И чувство опасности, в который раз за сегодня, откликнулось в носу запахом металла и крови.

Дон Диего махал руками, распекая кого-то из красной ложи, секретарь то и дело стучал молотком, и крики неслись со всех сторон.

— Вы видели последний манифест Эспины? Он угрожал городу взрывами, если мы примем этот закон!

— И если мы примем этот закон, то взрывы точно последуют, так может, стоит подумать, прежде чем принимать такое решение?

— Ну, знаете, милейший, во второй части манифеста Эспина требует выделить эйфайрам места в сенате! Вы к этому готовы?! А что вы готовы будете отдать кровопийцам завтра?! Хватит и того, что вы пошли на поводу у профсоюза портовых рабочих!

Когда заседание закончилось, у Эмбер было только одно желание — выскочить быстрее на воздух. И она едва вынесла все расшаркивания и улыбки, которыми члены сената одаривали друг друга при прощании. Вот только что они кричали об уничтожении эйфайров, а теперь спокойно улыбаются, обнимаются на выходе и обещают приехать на фиесту.

И, стоя в большом вестибюле перед портретами первых грандов, она особенно остро ощутила эту черту, которая отделяет этих небожителей от тех, кто обитает внизу. От жителей Среднего яруса и Лагуны, и уж тем более, эйфайров.

Они хуже бродячих собак!

— Эмерт? Ты в порядке? На тебе просто лица нет, — произнёс сеньор де Агилар, направляясь к выходу.

— Извините, сеньор, это с непривычки, — ответила Эмбер, отводя взгляд.

У неё не было сил смотреть на сеньора де Агилара. Ей казалось, что с одной стороны, она его понимает, и понимает, что им движет. За вчерашний день она немного узнала своего нанимателя, и он, в сущности, показал себя неплохим человеком. Но она не могла отделить его от той толпы, которая только что призывала топить эйфайров в Лагуне и провести зачистку Тиджуки. Он тоже гранд, и лишь вопрос времени, когда он станет одним из тех, кто ставит подпись под законом, призванным уничтожить таких, как она.

Эмбер только что узнала о жизни грандов сената так много нового, что сейчас её переполняли негативные чувства. И главными среди них были ярость, злость и ненависть.

Если эйфайры для них всего лишь бродячие собаки, то…

Она не знала, что со всем этим делать. Раньше она ненавидела Агиларов за то, что они были причастны к гибели отца, но теперь у этой ненависти появились и другие корни. Её ненависть обрела форму, но пока не имела чёткой цели.

Что ей делать дальше?!

Эмбер вышла на крыльцо и втянула ноздрями воздух. Всплеск эмоций обострил чувства до предела, и, спускаясь по лестнице к площадке, на которой стояли экипажи, она ощущала, как внутри нарастает тревога. И, когда до коляски осталось несколько шагов, тревога внутри превратилась в звенящую струну.

Эмбер показалось, что воздух вокруг стал вязким, и всё резко замедлилось так, будто время почти остановилось.

Медленно подъезжала коляска, медленно шли наперерез два сеньора, только что покинувшие сенат, мальчишка, словно в тумане, размахивая утренними газетами, кричал:

− Только в газете «Которра» каждый день самые свежие новости! В Лагуне затонул торговый корабль! Погиб весь экипаж! Жертвой Хирурга оказалась актриса! Премьера «Сына луны» не состоится! Хирург вернулся! Он снова убивает! Закон о резервации должен быть принят в этом месяце! Эспина обещал сорвать голосование! Новый манифест Эспины! Читайте в нашей газете! Самое свежее только в газете «Которра»!

Даже слова его долетали словно через ватную стену.

− Где же Морис? — спросил сеньор де Агилар, медленно оборачиваясь в поисках сыщика.

Морис медленно появился из-за коляски, держа газету подмышкой и неспешно нахлобучивая шляпу, и в этот же момент из-за другого экипажа, стоявшего поперёк, появился молодой мужчина, и остриё предчувствия, словно стрелка часов в полдень, указало прямо на него. Он шел, спрятав руки в карманы и опустив голову, и направлялся наперерез сеньору де Агилару.

С Эмбер никогда такого не случалось, но именно в этот момент тревожная струна внутри оглушительно лопнула, и всё вокруг завертелось, многократно ускорившись. И пусть всего на минуту, но она смогла опередить настоящее и увидеть будущее. Увидеть, как мужчина, подойдя на расстояние шага, достаёт из правого карман револьвер и в упор стреляет в грудь сеньору де Агилару. Хлопок, запах пороха, лошади с испуганным ржанием взвиваются на дыбы, голуби с шумом взлетают с площади, и алое пятно растекается на белоснежной рубашке, сначала маленькое, а потом всё больше и больше… Морис срывается с места, его шляпа отлетает в сторону, и мальчишка-газетчик со всех ног бежит по улице прочь… А стрелок, отшвырнув пистолет, перепрыгивает через парапет и скрывается в зарослях парка.

Сеньор де Агилар оседает на руки подбежавшему Морису, но ничего уже сделать нельзя — пуля попала в сердце. Его сила утекает через рану так быстро, что он не может сказать даже последних слов.

Когда видишь, что гремучая змея готовится к удару — бей первым…

Почему слова шамана Монгво всегда всплывают в голове в самые страшные моменты её жизни?

То, что случилось дальше, она и сама не смогла бы себе объяснить. Перед глазами вспыхнули сотни вариантов будущего, как появляются жандармы и полиция, как она становится свидетелем, а потом и соучастником убийства гранда. И, как бы всё это ни обернулось, для неё закончится одним — виселицей на площади Санта-Муэрте. Это было не предвидение, не особая способность, позволившая увидеть будущее, это была простая логика, которой Эмбер научила жизнь — виновным в любом случае сделают того, на кого легче всего повесить вину.

И, прежде чем мужчина успел полностью вытащить из кармана пистолет, она бросилась к лошади, дёрнула её за узду, потянув в сторону приближающегося стрелка, и крикнула:

− Осторожно, сеньор!

А затем вонзила в шею животного то самое кольцо с иглой, которое носила с собой, благо оно было в кармане. Лошадь взвилась на дыбы, потянув за собой коляску, заржала истошно, и мужчина, который к тому моменту уже выхватил револьвер, отшатнулся, чтобы не получить в голову оглоблей. Раздался выстрел, но пуля не достигла цели, а чиркнула по камням брусчатки. От оглушающего звука лошади совсем взбесились, и Эмбер едва успела отпрыгнуть в сторону.

Коляска сорвалась с места, другие экипажи помчались следом, люди бросились врассыпную, и только Морис не растерялся — одним движением выхватил свой пистолет и заорал:

− Стоять! Стоя-яа-а-ть! Бросить оружие! Стоять, мать твою!

А дальше и вовсе начался хаос: слышались выстрелы и крики, голуби вспорхнули с площади, донёсся истошный женский визг, и брань извозчиков, ожидавших своих хозяев у других экипажей. Эмбер, увернувшись от обезумевшей лошади, отпрыгнула в сторону и, споткнувшись о выступающий камень брусчатки, упала и перекатилась через спину, чтобы смягчить удар. Но подниматься не торопилась, первым делом проверив, на месте ли парик. А затем прислонилась спиной к парапету, отделявшему площадь от парка. Не стоит всем видеть, что кувыркаться по камням для неё обычное дело.

Мужчины-стрелка уже не было. Возницы бегали и ругались, успокаивая лошадей, и разъезжались в стороны, подальше от места стрельбы. Мануэль, кучер сеньора де Агилара, убежал вниз по улице за их коляской. А сам сеньор де Агилар стоял у столба с афишами, и, как успела заметить Эмбер, с ним всё было в порядке. Не считая бледности на лице.

− Эмерт?! — крикнул он и бросился к Эмбер. — Ты не ранен?

− Нет, сеньор. Всё нормально, − пробормотала она, делая вид, что ей тяжело вставать.

− Ты ушибся? Держи, — сеньор де Агилар наклонился к ней и подал руку.

− Нет, сеньор. Всё в порядке. Немного ударился, ничего страшного, − ответила она, и как бы ей ни хотелось избежать прикосновений, но руку пришлось подать.

Рука сеньора де Агилара крепко сжала её ладонь, и он потянул Эмбер на себя, вложив в этот жест помощи слишком много сил, а может, не думал, что его помощник весит, как пушинка. Она едва не ударилась ему в плечо и поспешно отпрянула, постаравшись освободиться от его руки как можно скорее.

− Святой Ангел Скорбящий! Он же мог тебя убить! — воскликнул сеньор де Агилар.

− Меня? — удивилась Эмбер, отряхивая полы пиджака, чтобы скрыть накатившее смущение. — Кажется, сеньор, он вовсе не в меня целился.

− Как ты его заметил?!

− Ну, вы просто отвернулись и не видели, а он… он смотрел так злобно и шёл прямо на вас, я думал: он просто ударить хочет. Мало ли всяких сумасшедших! У нас в Тиджуке есть один такой. Он всё время держит руки в карманах и сжимает в кулаки, и бьёт сразу, как только что не по его, − Эмбер принялась говорить сбивчиво и размахивать руками, изо всех сил изображая искренний испуг и удивление. − Я как увидел, что у него топорщится карман, а лицо всё перекошено, так сразу и подумал, что он ударить хочет. Думал, это кулак, а у него, оказывается, пистолет был! А тут лошадь… Не знаю, я даже не подумал, просто сделал, сам не знаю как, от страха, наверное.

− Ты молодец, Эмерт! Ты молодец… − сеньор де Агилар положил ей руки на плечи и, глядя в её лицо внимательно и серьёзно, произнёс негромко и даже как-то проникновенно: − Ты спас мне жизнь, Эмерт. Спасибо! Этого я никогда не забуду.

− Да что вы, сеньор, я просто… не стоит, − она ужасно смутилась и опустила взгляд.

И это смущение было совершенно неподдельным, потому что от сеньора де Агилара исходила такая волна тепла и искренней благодарности, что ей даже дышать стало трудно. Он стоял очень близко, и ей показалось, ещё секунда, и он её обнимет. Или, может, ей просто этого хотелось? Хотелось погрузиться в это тепло и его искренность, и, наверное, она бы выдала себя чем-нибудь, если бы не Морис…

− … Да чтоб меня! Бычье дерьмо! — с этими словами сыщик вылез из кустов, вытирая рукой лоб и размахивая револьвером. − Не догнал ублюдка, хефе! Вот же быстрый, зараза!

Сеньор де Агилар отпустил Эмбер и обернулся. А Морис подошёл к тому месту, где на брусчатке остался лежать револьвер и рядом с ним клочок белого картона. Он поднял бумажку, повертел, разглядывая, и усмехнулся:

− Полюбуйся, хефе! Роза, вензеля, всё такое… Везёт тебе на романтиков.

С этими словами он протянул сеньору де Агилару карточку. На листе картона, обрамлённом по краям виньетками, в самом центре была выписана большая буква «Е», которую обвивала одинокая роза.

*Оникисид — вымышленное редкое вещество, подавляющее способность эйфайров создавать эфир.