Золотая кровь

Глава 32. Тайник отца

Через ограду, заросшую лианами и папоротником, Эмбер перебралась легко. Под огромной сейбой во дворе Флёр-де-Азуль было ещё сумрачно — самое раннее утро раскрасило розовым только вершины гор, и первые лучи солнца осветили статую Парящего Спасителя.

У Эмбер был примерно час до того, чтобы появиться в особняке Агиларов, и она решила посвятить его возвращению домой. В прошлый раз она лишь оставила в дупле дерева вещи, но теперь пришло время подготовиться к тому, что будет на фиесте.

Она достала свёрток и, осторожно ступая по заросшей травой дорожке, прошла к дому. Главные двери, на которых почти не осталось голубой краски, были заперты, замок сильно заржавел, и сейчас открыть его она бы не смогла. Поэтому Эмбер обошла особняк с другой стороны. Весь второй этаж занимала большая терраса, которую поддерживали изящные резные колонны. Раньше под ней стояли чугунные скамьи, керамические вазоны с цветами, а напротив находился сад-оранжерея, где отец содержал редкие растения, собранные из поездок по сельве. Сад уступами спускался вниз к обрыву, а с террасы открывался прекрасный вид на горы и Лагуну, и на статую Спасителя на холме Уэбро.

Но теперь сад имел плачевный вид. Всё заросло мощными лианами и кустарниками. Орхидеи, которые так пестовал отец, давно погибли, и молодые пальмы возвышались на тех клумбах, где когда-то жили удивительные хищные растения, привезённые отцом из путешествий. Всё сплелось между собой, и Эмбер с трудом пробралась через заросли к стеклянной двери, ведущей в дом из сада. Витражное стекло с изображениями цветов и птичек-колибри, видимо, повредила ветка дерева, а окна слева и справа сплошь затянули филодендроны.

Видеть это запустение было так горько и больно, что от воспоминаний в груди всё сжалось, не давая дышать. Эмбер постояла, закрыв глаза, пытаясь глубоко вдыхать и слушая, как щебечут проснувшиеся птицы. Она помнила это место совсем другим. Помнила, как играла здесь, среди этих клумб, и слушала рассказы отца − он любил полежать в гамаке, натянутом в тени террасы, и почитать книгу. Помнила его послеобеденный кофе. Помнила брата, который сражался с этими кустами деревянной саблей…

Тума−ту о−ама. Уама−ама…Тума−ту о−ама. Уама−ама…

Мантра не помогала. Слишком больно было видеть всё это. Слишком больно, чтобы остаться равнодушной и спокойной…

Дверь оказалась не заперта.

Эмбер тронула ручку, и дверь подалась легко, даже не скрипнула. И, наверное, не будь она так взволнована, это должно было её насторожить. Но за дверью Эмбер встретил знакомый мозаичный пол, выложенный квадратами, по которым в детстве она прыгала на одной ноге, и картины, висевшие на террасе, ведущей в сад, и мебель…

Прошлое обрушилось разом, собравшись из маленьких кусочков воспоминаний. А глаза жадно ловили каждую деталь: шёлковые обои в гостиной, тёмно-вишнёвый лаковый рояль, карнизы с узором из листьев, палисандровые перила, столик для газет с резными ножками…

Всё было в запустении, обветшало и покрылось пылью. На полу повсюду разбросанны вещи, бумаги отца, безделушки…

Тума−ту о−ама. Уама−ама…Тума−ту о−ама. Уама−ама…

Осторожно ступая, Эмбер дошла до кабинета. Здесь всё осталось ровно так, как в тот ужасный вечер. Те, кто пришли сюда, что-то искали именно в этой комнате. Перевернули всё вверх дном, открыли каждую книгу, проверили каждый лист бумаги…

Эмбер прислонилась к стене и сползла на пол, не в силах идти дальше. Фигурки нефритовых обезьян валялись на полу, и Эмбер подобрала одну из них. Отец привёз их из очередной поездки. Семь обезьянок, сидящих в разных позах. Обезьяна ест банан, обезьяна чешет голову… Нет, это был не древний артефакт, это для отца сделал один ольтекский резчик по камню. И это был подарок для Эмбер на её седьмой день рождения.

Она сжала фигурку в руке и беззвучно разрыдалась.

Эмбер давно не плакала. Жизнь на службе «королей» нижних ярусов Акадии заставила душу покрыться коркой чёрствости. Но сейчас, когда она снова вернулась сюда, оказалось, что рана так и не заросла. И под этой коркой остались всё те же воспоминания и боль. Она долго плакала и почти обессилела от этих слёз. А потом какое-то время сидела, обхватив колени руками и подтянув их к подбородку. Прислушивалась к дому, пытаясь снова почувствовать его, сродниться с ним и найти в нём своё место. Солнце медленно поднималось и уже коснулось верхушек деревьев, заставив птиц защебетать веселее и начать утреннюю перекличку.

Нужно было развернуть и развесить платье, обдумать план, а потом идти в Вилла Бланко, но она не могла себя заставить это сделать. Всё увиденное снова всколыхнуло ненависть к Агиларам, и ей не хотелось никого видеть.

Взгляд упал на листок с отпечатком чьей-то ноги. Она подняла его и прочла название рукописи: «Ритуалы ольтеков, посвящённые культу Лучезарной богини». Рука медленно опустилась, и Эмбер перевела взгляд на опрокинутые шкафы, вывернутые ящики стола и книги, лежащие на полу распахнутыми, страницами вниз.

Эти люди что-то искали. Что-то среди книг и бумаг отца, потому что вывернули наизнанку каждую его рукопись.

Эмбер встала и осторожно обошла стол. В стене за портьерой был сейф. Грабители безжалостно оторвали портьеру, а крышку сейфа буквально отодрали с петель. Но, судя по тому, что на полу до сих пор валялись поделки из камня и её нефритовые обезьянки, грабители искали не просто, чем бы поживиться, а что-то конкретное. И явно не драгоценности. Они пришли именно в кабинет и перевернули всё именно здесь. Что они искали?

Она вспомнила Мориса и его рассуждения об уликах и внезапно почувствовала, как ноздри защекотало ощущение предчувствия, а мозг стал мыслить чётко и ясно. Она отстранилась от этого дома, от того, что тут случилось много лет назад, от всех эмоций. Будто представила себя Морисом, благо эмпату несложно стать кем-то другим, и посмотрела на это всё свежим взглядом. Взглядом постороннего человека. Что искали эти люди? Явно какую-то бумагу. Ну, или что ещё можно спрятать в книгах или между страниц рукописей?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍«… Ты знаешь, Эми, что это такое? — спрашивает отец, указывая ей на странные квадратные символы, вырезанные на керамической табличке.

Квадрат со скруглёнными краями, а внутри голова то ли льва, то ли змеи с высунутым языком, и рядом какие-то линии.

— Лев? Змея? Змеелев? — спрашивает Эмбер, трогая голову пальцами.

Она выпуклая и вырезана искусно.

— Нет, — смеётся отец, — это не лев, и не змея, а змей. Крылатый змей. Божество ольтеков. А вообще, это логограмма.

— А что это такое?

— Это… Ну, как тебе объяснить… Вот смотри: у нас есть буквы, есть слоги, и есть слова. Ты же уже умеешь писать? Вот! Эти значки, как буквы, слоги и слова для ольтеков. Уже совсем скоро я расшифрую последние из этих символов, и тогда мы сможем прочесть, что написано на их пирамидах».

Именно над этим работал отец незадолго до гибели. Расшифровывал письменность ольтеков и исследовал остатки пирамиды, найденной где-то на территории Акадии. А ещё он вёл подробный дневник, и все свои исследования описывал в двух экземплярах, один из которых складывал в папку, которую назвал: «Для потомков». Он говорил, что этапы исследования и умозаключения, к которым он приходит, расшифровывая записи, имеют отдельную историческую ценность.

И она знала, что эти документы у него лежали не здесь. У отца был ещё один тайник, куда он прятал некоторые бумаги. Он вообще любил всё делить и класть в разные места.

«Яйца нельзя класть в одну корзину».

Он любил повторять эту фразу. И благодаря этому простому знанию Эмбер ещё жива. Именно оно научило её всегда иметь запасной план и несколько тайников, и именно это не раз выручало её в настоящей жизни.

Эмбер направилась в комнату, которая служила отцу мастерской. Она находилась снаружи дома и примыкала к небольшой застеклённой оранжерее, созданной для самых крохотных созданий и бабочек. Часть стёкол в оранжерее разбилась отросшими ветвями дерева, да и бабочек уже давно никаких не было. Эмбер перешагнула через осколки, подошла к двери, надавив на неё, с трудом открыла и вошла в мастерскую.

Внутри всё осталось, как и раньше: стоял стол, и на полках лежали инструменты. Здесь, вооружившись увеличительным стеклом и кисточкой, отец часто исследовал какие-нибудь привезённые предметы. Тут стояли тиски и гончарный круг, и повсюду были разбросаны куски обсидиана, из которых отец пытался делать ритуальные инструменты ольтеков.

Его тайник тоже находился здесь. Эмбер взобралась на стол и сдёрнула с гвоздей деревянную планку карниза. Она знала, что там находится замаскированная ниша, где и был тайник. Планка подалась легко, и внутри тайника она увидела папку с бумагами. Эмбер аккуратно её вытащила, спустилась вниз и, присев на край подоконника, принялась разглядывать свою находку.

Часть бумаг оказалась в запечатанном сургучом крафтовом конверте, а часть — в обычной папке. А снизу лежала какая-то книга, изготовленная в дорожном формате, с обложкой из кожи, которую можно было обернуть вокруг и завязать, чтобы случайно не открылась. На папке был изображён тот самый знак, который ей показывал в карете сеньор де Агилар — глаз и лучи. Знак научного сообщества отца «Теолькун». Эмбер открыла папку и начала перебирать листы.

В то время, когда отец занимался исследованиями, она не особо интересовалась тем, над чем именно он работал. Она была маленькой и в основном играла с привезёнными им из путешествий амулетами, фигурками и табличками. И даже изображения страшных божеств ольтеков, высеченные на камне или сделанные из керамики, её совсем не пугали. Отец рассказывал легенды так, что в голове Эмбер каждое божество с его слов выглядело органично и занимало своё место под солнцем. И весь мир ольтеков она воспринимала, как какую-то сказку, рассказанную на ночь, местами страшную, местами забавную, но абсолютно нереальную. Что-то к этим рассказам добавляла няня Уруа: о туманах, ули-ули, пыльце орхидей и орехах андироба*, и всё это сплеталось в узоры причудливого мира, который Эмбер видела только в своём воображении. Но в чём научная ценность работы отца, она не знала, да и не пыталась понять. Потом она стала взрослее, и у неё появились другие увлечения, а потом…

…потом всё закончилось.

Мир повернулся к ней своей изнанкой. И только сейчас, став взрослой и пройдя через все испытания, которые ей подбросила жизнь, она могла взглянуть на работу отца совсем иначе. Время, проведённое у шамана Монгво, живая магия ольтеков и мир эйфайров, в который она вынуждена была погрузиться, открыли ей много нового, и сказка неожиданно оказалась её новой реальностью.

Поэтому теперь, держа в руках бумаги отца, Эмбер испытывала странное чувство, возвращаясь к воспоминаниям о его рассказах, которые стали всплывать в голове сами собой. И то, что она не понимала, будучи маленькой, сейчас стало наполняться для Эмбер совершенно новым смыслом.

В папке лежали листы, испещрённые аккуратным бисерным почерком отца, и рисунки с изображением ольтекского алфавита. Она вытащила один из них.

Ключ к письменности ольтеков был давно утерян, и те, кто всё ещё говорили на этом языке, уже не могли дать ответов на то, что означают символы на пирамидах, найденных артефактах, глиняных табличках и остальных предметах раскопок. Прочесть это стало невозможно. Отец очень долго пытался расшифровать эту письменность, и вот сейчас Эмбер держала перед собой результат этой расшифровки.

Она медленно перекладывала листы и изумлялась. Отец всё-таки успел закончить этот алфавит. В папке лежали листы с сотнями знаков, и напротив каждого из них рукой отца были выведены обозначения. Где-то это были звуки, где-то слоги, буквы или целые слова, а также сочетания. Язык ольтеков оказался сложным и многослойным.

«…монгво − сова, а также «мудрый» и «старейшина», ику — луна, а также «призрак» и «туман», нруку − ночь, а также «тьма» и «зло», оль/аль — бог, божество, верховный, эйльэйф — свет, солнечный, а также «золото», бал−аам — ягуар, а также «бесстрашный предводитель»…

…Нруку−аль — бог тьмы, Ику−аль — богиня Луны…»

Каждое слово имело множество родственных значений, идущих от его сути. К словам добавлялись приставки и суффиксы, меняя оттенки, превращая слово в прилагательное или наделяя особыми свойствами. А после алфавита шли целые страницы расшифрованных фраз, написанных рукой отца.

«… Бог Нруку спустился и спрятался в горе, а Лучезарная богиня зари, дочь бога Солнца, взяла у своего отца часть сердца и превратила его в золото. Она принесла его в мир и вдохнула в своих детей, чтобы несли они свет своего деда, учили людей и спасли их. И тогда заплакал бог Нруку в своей горе, и его слёзы стали чёрными камнями, которые убивают свет…»

Эмбер оторвалась от чтения и уставилась невидящим взглядом в противоположную стену.

Так значит, отец совершил огромное научное открытие?! Значит, он и в самом деле расшифровал эту утерянную письменность? Но почему же тогда об этом ничего не известно в научном мире?! Почему он не опубликовал это исследование в вестнике университета? И почему его труд лежит здесь, в тайнике, и его коллеги, ученики и научное общество ничего об этом не знают?!

Она поворошила листы пальцами и увидела знакомый рисунок — круг, испещрённый множеством значков и символов. Эмбер залезла в потайной карман на ремне и достала оттуда монету Джарра, которую нужно было отдавать охраннику для прохода на Голубой холм. Она поднесла монету к рисунку. Сомнений не было — рисунки совпадали. Монета, так же, как и рисунок, была испещрена символами с обеих сторон.

А внизу рукой отца было написано:

«Камень солнца. Краткая космология ольтеков. Ключ к Великому календарю времён, который находится в храме Лучезарной богини Эйф−аль».

Эмбер залезла в карман и достала все монеты, которые у неё были, разложила на подоконнике и сравнила с рисунком. Все они были одинаковые — старые серебряные монеты со стёртыми неровными краями и с такими же одинаковыми символами. Почему она сразу не обратила внимания, что это древние монеты? Да, стоимость серебра в них невелика, но историческая ценность несомненна! Ведь даже невооружённым глазом видно, что они подлинные. Откуда они у Джарра? Хотя, что за глупый вопрос, он у кого-то их отобрал, или их украли «костяные муравьи». Но почему за проход на холм нужно платить именно этими монетами? Неужели Джарр не знает о том, какую они имеют ценность?

Всё это озадачило Эмбер настолько, что она не сразу заметила — одной монеты не хватало. Она поискала в потайном кармане и во всех остальных карманах тоже, но монета так и не нашлась. Куда же она могла деться?!

За окном раздался какой-то звук, и, обернувшись, Эмбер увидела, как две белки-ратуфы дерутся за созревшие фрукты, и только сейчас заметила, что солнце уже поднялось, и утро было в самом разгаре.

Она же опоздает в особняк!

Эмбер сгребла монеты, спрятала их в пояс и решила, что бумаги она дочитает потом. Тем более, что торопиться ей некуда − этот дом вполне подходит для того, чтобы прятаться в нём сколько угодно долго. В конце концов, это же её дом. А в Вилла Бланко эти бумаги точно тащить нельзя.

Она всё сложила обратно и спрятала в нишу, аккуратно закрепив планку. Затем тщательно замаскировала следы своего пребывания в мастерской и вернулась в дом. Взглянула на лестницу, ведущую на второй этаж, но так и не набралась смелости туда подняться. Не могла она сейчас увидеть снова свою комнату. Она снова начнёт плакать, а ей нужно торопиться.

Поэтому все свои вещи Эмбер оставила в одной из комнат прислуги. Развесила платье и разложила всё, что ей понадобится завтра на фиесте, даже фальшивые локоны прихватила. Тут у неё нет горничной и всего необходимого, чтобы полдня готовиться к балу. Так что придётся пользоваться всем фальшивым: чужое платье, чужие украшения, фальшивые волосы, чужой цвет глаз, краденый пригласительный…

У неё есть всё, чтобы провернуть это дело. Граф даст карету, ей поможет Люк. У неё есть ключи, есть кровь, и есть то, что поможет сделать самую опасную часть работы — узнать последовательность поворачивания ключей. И если всё пойдёт удачно, то, может быть, она завладеет бриллиантом прямо этой ночью. И тогда…

Тогда ей не нужен будет граф Морено. И Джарр. И вообще никто. Потому что…

… в самом деле, почему бы не оставить бриллиант себе?

Если сложить всё, что у неё есть, продать то украшение, что подарил граф, и исчезнуть, чтобы потом где-нибудь найти ювелира и заставить его распилить этот камень на несколько более мелких. И вот их уже продать, чтобы никто ничего не заподозрил.

Но неужели графу и Джарру не приходила мысль, что она может так поступить? И чувство беспокойства зародилось внутри.

«Ты не можешь видеть того, что прячется за кромкой леса. Но, если очень хочешь, ты можешь это чувствовать. Твой нагуаль может подняться выше кромки леса. Он может видеть все ответы».

Шаман Монгво учил её этому — предвидению. Но у неё так и не получилось стать настоящим провидцем. И только предчувствие, как клубок рыжих муравьёв, шевелилось где-то под рёбрами и говорило о том, что за кромкой леса её поджидает опасность.