Аллигат. Исход

Глава 45

Гостевой покой располагался недалеко от будуара Шэйлы. Небольшой и уютный, со всеми удобствами, он был жарко натоплен. Из приоткрытой дверцы туалетной комнаты веяло лавандой; виднелся край белоснежной ванны. Сидячей.

Ольга поместила в шкаф сменную пару белья, коричневое платье, переобулась. Не торопясь поела, наслаждаясь теплом. Выпитый бокал красного вина подействовал на организм благотворно.

В ожидании ухода Флосси листала томик стихов Байрона. Знакомая картонная закладка с простенькой зигзагообразной двухцветной вышивкой оказалась в нужном месте.

Убедившись, что стихи те самые, Ольга с нарастающим волнением прислушивалась к громким ударам сердца.

Вот и услужливая прислуга ушла, а она не решалась встать и пойти на первый этаж. Намеренно оттягивала визит в библиотеку, забивая голову ерундой, а потом вдруг подхватилась, засуетилась и бросилась к выходу.

Кутаясь в палантин, спешила по полутёмному коридору.

Пройдя комнату опальной виконтессы, резко остановилась. Вернулась и дёрнула за ручку двери.

Ожидала увидеть голые стены как в будуаре Шэйлы в доме на Аддисон Роуд, но в родовом поместье Хардингов в комнате бывшей жены виконта всё осталось по-прежнему. Лишь чехлы на мебели да запах сырости и слежавшейся пыли указали, что хозяйка давно здесь не появлялась.

Ольга прошла к окну и распахнула портьеры. Бросила взгляд на реку и холмы за ней, затянутые серой пеленой.

Задержавшись у зеркала, осмотрела себя, снова сравнивая с Шэйлой. Помедлив, открыла шкаф.

Ладонь коснулась гладкого шёлка цвета морской волны. Соскользнула на полку ниже, тронула выглядывающие из складок чёрно-синего платья вышитые атласными лентами нежные бутоны роз.

Ольга встряхнула бальное платье, удостоверяясь, что жирное пятно на месте. Чьи руки испортили наряд, так и останется тайной.

Не верилось, что Стэнли сохранил одежду Шэйлы. Её комната в лондонском доме вычищена основательно, а тут… Не поднялась рука избавиться от приятных воспоминаний о недолгой волнующей близости? Возможно.

Ольга бродила по комнатам среди укрытой чехлами мебели.

Будила спящее гулкое эхо пустого старинного особняка.

Вспоминала пережитое, не преданное забвению: лица, события, ощущения.

Слушала гудение ветра в каминных дымоходах и хныканье сквозняка под высокими сводами.

Принюхивалась к запаху пустоты и покоя — бесцветному, неуловимому. С приходом лета сюда вернётся жизнь. А сейчас…

В протопленной библиотеке пахло дымком и смолой. Дровница у каминной решётки доверху заполнена толстыми поленьями.

Глаза пробежались по книжным шкафам, столам, передвижной стремянке. Выхватили закрытые ставни в широкой арочной нише в стене, споткнулись о свисающую цепь прикованного к полке древнего фолианта.

Ольга раздвинула на окне плотные портьеры, впуская дневной свет.

Неспешно, с усилием отворила тяжёлые ставни картины.

Окинула взором семейство Бригахбургов. Как живые. Улыбчивые, красивые, счастливые.

Став на цыпочки, коснулась рукой нижней части деревянного полотна. Кончиками пальцев дотянулась до рисованного платья зеленоглазой красавицы-пфальцграфини. Прижалась щекой к холодной каменной кладке стены.

— Здравствуй… мама, — спазм сжал горло стальным кольцом боли. Голос задрожал: — Это я… твоя Леова.

Горький громкий всхлип разбил тишину библиотеки. Раскатистым эхом прокатился по замкнутому пространству.

— Отец… — скатилась горючая слеза, затуманив взор. — Я выросла без вас. Без ваших объятий…

Она не прятала покрасневшие от плача глаза. Дала волю рвущимся рыданиям и тяжёлым вздохам:

— Никогда не слышала вашего голоса, смеха… Не познала тепла ваших рук, силы вашей любви…

Не таилась, утирая нескончаемый поток безутешных слёз.

Знала, скоро отпустит, станет легче.

Так было.

Так есть.

Так будет всегда.

Выплакавшись, Ольга утёрла слёзы и высморкалась. Подбросила в камин дров, принесла пюпитр, стул и приступила к копированию семейного портрета. Чтобы не пропустить ни одной детали, она исполнит его крупным планом на четырёх листах. Впоследствии соединит их воедино и, возможно, закажет картину у художника на холсте.

Сходила за мобильным телефоном и сделала серию снимков с разных ракурсов. С тоской смотрела на заметно снизившийся уровень заряда аккумулятора. Время тоже не стояло на месте. Высветившийся на экране 1358 год тут же поменялся на 1357.

Ольга засиделась допоздна. Сон словно забыл о ней. Не чувствовала ни усталости, ни боли в спине.

Делала короткие перерывы. Брала подсвечник со свечой и дважды наведывалась в кухню. Ступала тихо, медленно. Неподалёку, в одной из комнат для слуг спал Феликс, её охранник.

Пила некрепкий чай с выпечкой, вспоминая неуживчивых служанок и жизнь в поместье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последний раз Ольга прихватила из буфета початую бутылку красного креплёного вина, бокал и тарелку с фруктами.

Граф Малгри въехал в ворота поместья далеко за полночь. Выйдя из наёмного экипажа, посмотрел на ясное звёздное небо и вдохнул полной грудью ночной ледяной воздух. Поддавшись необъяснимому порыву, вскинул голову, расправил плечи и лихо, пронзительно свистнул.

На звук отозвались собаки. Одна, другая… И вот уже сонную тишину подворья взбудоражили заливистый лай трёх десятков охотничьих псов, ржание коней, повелительные окрики конюха.

Мартин рассмеялся, когда дверь распахнулась и на пороге показался взъерошенный Феликс. Угрожающе сведя брови, он собирался поставить на место бесстыдного ночного гостя, но узнав хозяина, поскрёб в затылке, сгорбился и скоренько посторонился, пропуская того в дом. Издал вопрошающий хрип и услышав в ответ:

— Справлюсь сам, — свернул в тёмный узкий боковой проход.

На ходу сняв перчатки и расстегнув подбитый мехом бобра длинный редингот, его сиятельство проследовал в кухню. Согревал руки у ещё неостывшего очага, отмечая и пустую корзину, приткнувшуюся на скамье у двери, и вымытую посуду, укрытую полотенцем, и тёплую бульотку. В кладовой он нашёл, чем подкрепиться с дороги.

Он проделал длинный путь.

Поездка в Бриксворт и долгий обстоятельный разговор с преподобным Чарльзом Фредериком Уоткинсом привели к положительному результату. Мартину надлежит предоставить данные из семейного древа о принадлежности к роду Бригахбургов и тогда он получит в дар древний фолиант. Он держал рукопись, листал, не в состоянии осознать, каким образом раздвоилась вещь и с разницей в сто пятьдесят лет смогла пребывать в одном месте, рядом со своим двойником? Мысли бежали дальше. Возможно ли подобное сосуществование живых тел? Если бы он — настоящий — вдруг шагнул во времени на двадцать лет назад и встретил себя там молодым, двадцати семи лет от роду, что бы стало? Разве такое возможно?

Его позабавил рассказ священника о недавнем явлении в храм Святой Девы Марии. Верить рассказу ночного сторожа-выпивохи никого не принуждают, но то, с каким восторгом и в мельчайших подробностях тот вещал о снизошедшей к нему Деве, породит сомнение в какой угодно верующей душе.

Задумчиво жуя кусок пирога, его сиятельство вошёл в библиотеку. Толстые ковры заглушили неторопливые шаги.

У пюпитра с листами рисовальной бумаги в напольном канделябре горели свечи, освещая распахнутые на стене ставни.

Мартин сравнивал пока неявную копию картины четы Бригахбургов с оригиналом, признавая несомненный дар художницы.

А вот и она.

Гостья спала, свернувшись калачиком в кресле у почти погасшего камина, уткнувшись носом в светлый палантин. Наполовину пустая бутылка вина стояла на вплотную придвинутом столике. На краю высился пустой бокал, на блюде — кожура апельсина, горстка виноградных косточек и… десяток роговых шпилек.

Мужчина присел на корточки рядом со спящей женщиной и грустно улыбнулся. Долго всматривался в её бледное лицо. Убрал прядь волос со щеки и мягко очертил костяшкой согнутого пальца линию скул. Поправил ткань палантина, открывая припухшие губы. Невесомо коснулся ямочки на подбородке. С улыбкой наблюдал, как дёрнув уголком рта, спящая красавица причмокнула, приоткрыв губы в грудном плавном выдохе.

Душу Мартина затопила нежность, растекаясь жаром по венам, пьяня, маня невозможным, дразня несбыточным. Он впитывал в себя каждую чёрточку светлого женского лика, хотел запомнить её разомлевшей, сонной, безумно желанной.

Неудержимо тянуло к ней — вздорной, невыносимой, непокорной и в то же время молчаливой, тихой, выдержанной. Как?… Как в ней могут ужиться бунтарская сущность и покладистость? Жёсткость и хрупкость? Рассудительность и безрассудство? Он не знал. Как не знал, чего от неё можно ждать в следующую минуту.

Не знал и того, почему опрометчиво, на ночь глядя, бросился за ней, Ольгой. Будто чуял, что упускает что-то ценное, жизненно важное, об утрате чего станет жалеть до конца своих дней. Душа его, словно птица, рвалась сюда, к ней, побыть рядом, наслаждаясь недолгими часами ускользающего бытия.

Налив вина, его сиятельство сделал глоток, погонял питьё во рту, посмаковал, проглотил. Осушил бокал, вздохнул удовлетворённо.

Сложил поленницу в камине, раздувая едва тлеющие угли. В доме два протопленных покоя — библиотека и гостевой. Где провести остаток ночи вопросов не вызвало.

Он покачал головой, тяжело сглатывая, проталкивая сжавший горло ком. Бережно, чтобы невзначай не нарушить сон женщины, поднял её на руки. Ноздри расширились, жадно вдыхая знакомый, колдовской аромат духов. Обманчивый, неземной он неодолимо тянул поддаться искушению, изведать запретный плод. Затем уйти в забвение, покинув леди навсегда, разбив её любящее сердце, заслужив тем вечное непрощение своей заблудшей душе.

Мартин прищурился, сведя брови. Горько усмехнулся — он не может поступить с ней так.

Ольга сладко зевнула и потянулась. Взор упёрся в свисающий над кроватью полог. Движения сковало обкрутившееся вокруг тела платье.

Она силилась вспомнить, как добралась до постели. Не помнила, как заливала водой угли в камине, гасила свечи. Последним воспоминанием был терпкий вкус креплёного вина и режущий взор отблеск каминного пламени на хрустальных гранях бокала.

Тревожное предчувствие кольнуло под рёбра.

Пошатываясь, Ольга прошла в туалетную комнату, стянула мятое платье, умылась, облачилась в свежее бельё. Не найдя шпильки, заплела волосы в свободную косу, перебросила за плечо. Плотный завтрак с большой кружкой крепкого обжигающего чая придаст бодрости, а работа над копией позволит хотя бы на время выпасть из действительности.

В коридоре первого этажа витали ароматы пряного мяса и чего-то ещё — острого и сладкого. В нетерпеливом предвкушении женщина сглотнула набежавшую слюну и ускорила шаг.

Проходя мимо приоткрытых дверей в библиотеку, замедлила ход. Движение у стола привлекло внимание и вмиг все её планы полетели в бездну.

Вид стоящего к ней спиной мужчины вызвал неистовое сердцебиение. Склонившись над столешницей, он придерживал края раскрученного свитка, что-то в нём сосредоточенно изучая.

Ольга остановилась в дверях, не зная, пройти в помещение и поздороваться с хозяином поместья или не мешать ему и потихоньку сбежать в кухню.

— Подойдите сюда, — не поворачивая головы, обратился к ней граф. Обернулся: — Простите, что невольным приездом нарушил ваше столь желанное уединение.

Она быстро осмотрела помещение в поисках следов своего ночного разгула. Не обнаружив непорядка, перевела дух. Не напрасно она позволила Флосси опекать её.

— Вы давно приехали? — поинтересовалась, подходя к столу. — Я не слышала.

Зелёные глаза его сиятельства вспыхнули весельем:

— Не так чтобы слишком уж давно.

Женщина заметно подобралась и вздохнула, не поняв, стал ли он свидетелем её пирушки.

— Я был в Бриксворте и имел беседу с преподобным Уоткинсом. В скором времени найденный вами фолиант ляжет на полку рядом со своим предшественником, — устремил Мартин взор на нишу под картиной. — Для подтверждения родства нужно заверить у нотариуса выписку из сего документа. Я приехал за ним. То, что не успею сделать, доделаете вы. Священник отдаст фолиант вам. Вы, как старшая наследница, продолжите вершить историю нашего рода.

Ольга тяжело дышала не в силах произнести ни слова. Он не уточнил, в каком веке продлится история рода — в девятнадцатом или в двадцать первом. И он не знает, что связывая надежды с ней, обрекает род на полное вымирание. Единственная его детородная наследница в будущем — новорождённая внучка — носит чужое имя.

Ольга склонилась над свитком. Глаза блуждали по длинным ветвям сложной схемы генеалогического древа, по которой прослеживалась история рода. Цеплялись за вытянутые ответвления, соскальзывали с угловатых отростков с датами рождения и кончины незнакомых личностей.

— Самоуважение человека заложено в глубоком знании своих корней, — услышала она голос мужчины над собой. — У вас будет достаточно времени для изучения истории нашего рода.

Он мягко взял её правую ладонь, потянул, указывая место на листе:

— Поставьте указательный палец на имя вашего отца и мысленно обратитесь к нему со словами почтения и благодарности за дарованную вам жизнь.

Ольга выдернула руку, выпрямляясь:

— Никому не пожелаю такой жизни, — столкнулась горящим негодованием взором с глазами его сиятельства полными задумчивой печали.

— Скоро всё изменится, — увещевал он. — Придёт время…

— Не придёт. Оно только уходит, — противилась она, помня обратный ход часов.

— Вы сейчас в дурном расположении духа. Успокойтесь и послушайте меня без возражений. Сядьте, — указал ей на стул у стола. — Всё собирался заказать на одной из стен фреску родового древа с раскидистой кроной. Вы исполните мной задуманное.

Ольга издала шипящий звук, намереваясь возразить, но промолчала и, подавив шумный вздох, села.

Мартин, склонившись над свитком, глянул на неё из-подо лба:

— Вот, не знаю, куда поместить вас.

Женщина в немом вопросе подняла брови.

— Если сюда, — прижал он пальцем низ листа, где значились имена её родителей, — то необходимо вписать даты вашего рождения и… — замолчал.

— Смерти, — продолжила Ольга, ощутив удивительное спокойствие. Что стало тому причиной — ровный голос мужчины или её смирение — всё едино. — Не знаю, в каком году должна была родиться я в том времени, но… если следовать факту рождения, то год 1986…

Она придвинулась к столу, выбирая верх схемы, кружа пальцем над возможным местом в будущем ответвлении. Очертила круг в «облаках» над древом:

— Где-то здесь.

— М-да, — протянул Мартин. — Странная выйдет ветвь. Ваши дети…

— Не будет никакой ветви, — порывисто оборвала его Ольга, прижав ладонь к листу, решаясь сказать о том, чего старалась избежать всеми силами всё это время. — Я — усохший отросток на нашем родовом древе, обломанный, сброшенный им, унесённый в безвременье. Назовите как угодно. Вдумайтесь — меня нет ни в прошлом, ни в настоящем. Теперь нет и в будущем. Где я найду упокоение — неизвестно. У меня не будет детей, — сказала на выдохе.

— Вы преувеличиваете, — выпрямился его сиятельство, с беспокойством глядя на собеседницу.

В её прищуренных глазах стояли слёзы.

Его рука дрогнула в желании приблизить женщину к себе, прижать к груди, защитить от душевных мук.

— Вы не знаете, — скривила она губы в болезненном изломе. — Я потеряла ребёнка, будучи беременной и вместе с ним потеряла возможность когда-либо иметь детей.

Глубоко вдыхая, опустила голову. Медленно выдохнула:

— Мне удалили матку, — поставила точку в разговоре.

Услышала тяжёлый вздох:

— Ваш супруг оставил вас из-за этого?

— Нет, — подняла она голову. — Когда речь зашла о приёмном ребёнке, мать мужа… Всё правильно. У здорового мужчины должны родиться свои дети. Продление рода для вас, мужчин — не пустой звук. В скором времени он женился вновь и у него родился ребёнок. Возможно, уже не один. Он должен быть счастлив.

Мартин молчал, обдумывая услышанное.

Ольга в этот момент желала одного — провалиться сквозь землю. Не слышать сочувственных вздохов, не видеть жалости в сузившихся, потемневших глазах мужчины. Пора закончить разговор, рвущий её душу на части:

— Единственная надежда на законное продление нашего рода — признание вашей внучки наследницей.

— Решать Стэнли. Я не стану его неволить. Мне больше нечего добавить.

— Вам всё равно? — вскинула на него глаза Ольга в ожидании ответа.

Через долгую минуту Мартин нарушил молчание шелестом бумаги, сворачивая родословную в трубку:

— Пора позавтракать. Не находите? — улыбнулся натянуто. — Флосси уже дважды подходила к двери. А потом вы посмотрите, что можно сделать вот с этим, — выдвинул он верхний ящик стола.

Ольга остолбенела, когда на столешницу лёг мобильный телефон в сильно потёртом чёрном корпусе. Боялась думать, кому он мог принадлежать. А иных версий и не было. Перед ней лежал телефон её матери.