Бумажные сердца

Глава 22

Мия

Когда Эстель и Оливер уехали, я почувствовала, что меня снова заполняет пустота. Я вспомнила о доме и обо всем, чего мне не хватало. На следующее утро я вышла из дома в поисках волшебства, которое снизошло до меня в виде бездомного парня в метро, листающего газету, когда я ехала в Бруклин. Я была поражена, что для того, чтобы быть в курсе событий, не нужно смотреть телевизор или читать журналы сплетен. Сегодня он кричал об очередной лесбиянке в Голливуде.

— Брюс Дженнер — лесбиянка! — Громко сказал он, присев так, что его спина оказалась прижатой к огромным черным мусорным мешкам, которые он таскал с собой и которые, как я предположила, были заполнены одеждой.

Даже парень, сидевший напротив меня и читавший газету, отвлекся от своего занятия. Обычно я пялилась в пол и слушала, но сегодня я смотрела на хедлайнера (прим. пер.: Хедлайнер — наиболее привлекающий внимание публики участник представления, концерта, фестиваля), когда он объяснял такой поворот событий.

— Брюс Дженнер стал женщиной. Он женщина, которой нравятся женщины. Он лесбиянка!

Я перевела взгляд на парня, сидевшего напротив меня, он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, мы пытались подавить смех: он — прикрываясь газетой, я — бутылкой воды. Выйдя из метро, я обнаружила огромное количество людей, которых можно было сфотографировать. В Нью-Йорке, в отличие от дома, вдохновение было повсюду. Позже, в тот же день, когда я читала газету в Starbucks рядом с моим домом, снаружи я обнаружила еще один источник вдохновения.

Я не сразу обратила на нее внимание. Она была обычной женщиной, одетой в джинсы и красивый длинный пиджак, с пухлым ребенком, сидящим у нее на бедрах. Когда я снова выглянула на улицу, то заметила, что в другой руке у нее были сумки. Посмотрев на нее в третий раз, я поняла, что она плачет. Я наблюдала за ней в несколько подходов, она плакала, уткнувшись лицом в шею ребенка, словно он единственное, что держало ее на ногах, несмотря на то, что физически она несла его. На автомате я взяла фотоаппарат и поднесла его к своему лицу и сделала первый снимок. Затем еще один и еще. Наконец, когда я не смогла спокойно наблюдать за тем, как она стоит там, плачет и смотрит на проходящих мимо нее людей, словно она невидимка, я собрала вещи и вышла на улицу, чтобы поговорить с ней.

Как оказалось, у Терезы был плохой день, ничего особенного, но к концу нашего разговора она улыбалась и рассказала мне о том, где, по ее мнению, я могла бы выставить свои фотографии. Мы поговорили еще немного, пока ребенок не начал капризничать, и разошлись в разные стороны. Задорный ритм города привел меня в небольшую галерею в Бруклине. Там я разговорилась с владельцем, молодым художником со схожими со мной взглядами. Его фотографии, очень похожие на те, что делала я, служили для того, чтобы показать несправедливость мира в надежде, что люди откроют глаза. Родриго поддерживал людей, отстаивающих свои интересы, и продавал фотографии крупным сетям и журналам.

— Но самое лучшее — это быть там, в центре всего этого, — сказал он с блеском в карих глазах, который заставил меня пожалеть о том, что я не была там.

Он указал на фотографию позади себя, на которой была изображена маленькая девочка с плакатом в защиту прав геев, стоящая перед мужчиной, держащим религиозный плакат, на котором было написано, что его не спасти. Это был настолько сильный образ, что мне пришлось сделать шаг назад, когда я это восприняла.

После того как он увидел мои снимки в фотоаппарате, он поднял глаза и сказал:

— Тебе нужно где-нибудь их выставить.

— Вот почему я здесь.

Он кивнул.

— Хорошо. Давай разберемся с этим. У тебя есть время?

Я кивнула. Время — это все, что у меня было.

По дороге домой я увидела, что у меня пропущенный звонок от Дженсена.

— Привет. У меня был сумасшедший день... но перезвони мне. Я скучаю по тебе, — говорилось в его голосовом сообщении.

В его голосе звучала усталость.

Когда я перезвонила, он не ответил.

Каждый раз, когда я думала о нас, в моем желудке поселялось тревожное чувство. Его слова мало что значили, особенно после того, как он вел себя после всей этой истории с Оливией. Я не могла понять его. Не так, как раньше. И это беспокоило меня больше всего, потому что раньше наша взаимосвязь была одним из лучших моментов в наших отношениях, даже до того, как мы стали встречаться. Было комфортно осознавать, что тебя понимают на более глубоком уровне, который выходит за рамки слов. Я не была уверена, что мы когда-нибудь вернемся к этому, и эта мысль беспокоила меня больше, чем я хотела себе признаться.