Человек государев 2

Глава 12 Лабиринт минотавра

Коммивояжер подхватил стоящий у ног объёмистый саквояж, выпрямился, надел шляпу и увидел меня — явно дожидающегося очереди. Матёрый торгаш профессионально оглядел меня с головы до ног, мгновенно оценив возраст и уровень благосостояния. Глаза его сверкнули в предвкушении наживы, и он бросился ко мне так, словно встретил долгожданного родственника.

— Сударь! Поздравляю, вам сегодня исключительно везёт! Вы можете приобрести сразу два лезвия для бритвы по цене одного. И какие это лезвия, только взгляните! — Коммивояжер плюхнул саквояж на пол, открыл его и выхватил из недр плоский картонный пакетик, ухитрившись проделать всё это в одно движение. — Вот, рекомендую! Острейшие! Удобнейшие! Не требующие заточки! Одним словом, вечные. А цена всего лишь…

— Тогда зачем же вы продаёте два? — перебил коммивояжера я.

— Потому что вам сегодня просто колоссально повезло! Эти два лезвия — последние из тех, что у меня остались. Я берёг их, потому что собирался подарить своему дядюшке, как раз еду к нему погостить. Но…

— Нет, вы не поняли. Для чего мне два лезвия, если я могу целую вечность пользоваться одним?

Коммивояжер замолчал. До сих пор, видимо, таких вопросов ему не задавали. Я воспользовался замешательством и направился к телефонной будке.

Взглянув на охранника, я спросил:

— Помнишь, что нужно сделать?

— Как не помнить, ваше благородие! — Охранник выбрался из-за стола. Принялся оттеснять коммивояжера. — Отойдите-ка, господин хороший! Их благородие Государева Коллегия важную беседу разговаривать будут. И вы тоже давайте-ка подальше отсюда! — накинулся он на зевак. — Чего толпитесь?

Коммивояжер и зеваки, оттесняемые охранником, отошли.

Я снял трубку с рычага, вставил жетон в прорезь наверху аппарата. Тот провалился внутрь, в трубке загудело. Через некоторое время раздался деловитый женский голос:

— Алло! Центральная слушает.

— Алло! Соедините меня, пожалуйста, с квартирой господина Мухина, коллежского советника. Номер… — Я продиктовал номер.

Голос мой, когда говорил, изменился так, что, пожалуй, я сам бы его не узнал. Стараниями Захребетника превратился в строгий начальственный бас.

На звонок ответила девушка, должно быть, горничная. Важно проговорила:

— Квартира его высокоблагородия господина Мухина.

— Пригласите к телефону Сильвестра Аполлоновича, — приказал Захребетник. — Да побыстрее!

— А кто его спрашивает? Как доложить?

— А вот это, милочка, совершенно не ваше дело. Зовите!

— Сию секунду-с, — испугалась девушка.

— Сильвестр Аполлонович! — донёсся до меня её удаляющийся голос. — Вас к телефону требуют, срочно!

Минуту спустя ответил запыхавшийся Мухин.

— На проводе!

— Сильвестр Аполлонович?

— Он самый…

— Говорит ваш доброжелатель. Мною получена информация, что высшим руководством решено провести в тульском представительстве Коллегии тайную ревизию.

— Ре… ревизию? — Мухин аж поперхнулся. — Но, позвольте… Это что же? Это зачем?

— Зачем — вас касаться не должно. Или, быть может, вы желаете, чтобы руководство информировало о причинах своих решений всех и каждого?

— Нет-нет, что вы! Не желаю ни в коем случае…

— Скажите спасибо уже за то, что я решил вас предупредить.

— Разумеется! Благодарю покорнейше. Но…

— Вам всё ещё не ясно, господин Мухин? — Захребетник чуть повысил голос. — Ревизия, возможно, уже идёт. Весьма вероятно, что прямо сейчас во вверенное вам представительство Коллегии прибыл инспектор, назначенный высшим руководством. А быть может, он прибыл ещё утром и всё это время дожидается, покуда вы соизволите появиться на службе. Вот прямо в вашем кабинете сидит и дожидается.

Мухин издал стон отчаяния и ужаса.

— Но я… У меня уважительная причина! Бывает же так, что самые безупречные работники задерживаются! По независящим от них обстоятельствам…

— Всего доброго, господин Мухин, — отрезал Захребетник. — Я и так уже сказал вам больше, чем следовало!

И повесил трубку на рычаг.

Охраннику в качестве благодарности за труды я оставил пятак. И купил на всякий случай ещё один телефонный жетон — мало ли что, вдруг пригодится.

«Делаем ставки? — предложил довольный Захребетник. — За сколько минут Мухин добежит до Коллегии?»

«Да тут и спорить не о чем, домчится быстрее ветра. Главное, чтобы его удар по дороге не хватил. На любителя беговых упражнений Сильвестр Аполлонович не очень похож».

«То ли ещё будет, друг мой, — хохотнул Захребетник. — Он у меня ещё не так побегает! Пара таких звонков, и можно будет на олимпиаду отправлять, все медали соберёт».

«А чего ты раньше-то не сообразил так сделать?»

«А зачем? Чтобы Мухин каждый божий день в Коллегии торчал с утра до ночи? Любимое занятие начальника-лентяя — мешать работать подчинённым. Судит-то по себе, считает, что все вокруг дурака валяют. Да ещё настроение, соответствующее ожиданию ревизии. Будет кругом недочёты выискивать, задания вам давать, одно затейливее другого… Нет уж. Пусть посидит в Коллегии недельку-другую, поймёт, что никакой ревизией не пахнет, и дальше супругу сопровождает хоть к дантисту, хоть к альтисту. Без него спокойнее. Главное, чтобы вовремя бумажки подписывал, которые с тебя старая ведьма требует. Чует моё сердце, это она пока только размялась».

Перед тем как возвращаться в Коллегию, я зашёл пообедать. Поел не торопясь, с толком и расстановкой. А когда вернулся, ко мне прямо с порога кинулся гардеробщик Матвеич.

— Где же вы так долго, Михаил Дмитриевич? Его высокоблагородие Сильвестр Аполлонович на службу прибыли! Вас уже два раза спрашивали.

— Да не может быть, — изумился я. — Аж два раза?

— Да, да! Не в настроении они нынче. Прибежали запыхамшись, лицо красное, глаза навыкате. И прямо с порога на меня накинулись. Спрашивают: «Уже прибыли⁈» Я аж подпрыгнул. «Кто, — говорю, — простите великодушно, прибыл?» Неужто, думаю, проморгал кого? А Сильвестр Аполлонович рукой махнули и бегом к себе в кабинет. Мефодия Ильича вызвали, потом Константина Львовича. И про вас спрашивали — куда, мол, делся, почему на рабочем месте нет⁈ Где он шляется⁈ Я ажно отсюда слыхал, как кричат.

— Ясно. Ну, пойду рассказывать, где шлялся.

Я зашёл в свой кабинет, взял со стола лист с предписанием и проследовал к кабинету Мухина. Постучал в дверь.

— Да! — сердито бросил Мухин.

Я вошёл. Мефодий и Саратовцев с понурыми лицами топтались перед столом начальства.

— Вот он! — сказал Мухин. И обвиняющее ткнул в меня пальцем. — Явился не запылился! Позвольте узнать, господин Скуратов, где вас носит в рабочее время?

— С вашего позволения, Сильвестр Аполлонович, в рабочее время я нахожусь на работе. А если отсутствую, то исключительно по служебной надобности. Конкретно сейчас уходил, чтобы пообедать. Нам для этого, как вам, несомненно, известно, специально выделено время.

— Я так и сказал, — поддержал меня Саратовцев. — Обедать человек пошёл, дольше положенного не задержится. Мы так каждый день ходим.

— Вас, Константин Львович, я, кажется, ни о чём не спрашивал, — оборвал Саратовцева Мухин. — Ох, смотрю, и разболтались же вы, господа! Никакого понятия о субординации и дисциплине. Ну, ничего. Я за вас возьмусь! Никто более не уйдёт на обед, не отметившись прежде в журнале. Где у нас журнал учёта, Мефодий Ильич?

— Журнал учёта? — Мефодий подвис.

— Да-да, журнал! Тот, в котором, согласно циркуляру, положено отмечать время прибытия и убытия каждого служащего. Каждый раз, когда оный служащий прибывает и убывает! Кто у нас ответственный за журнал?

Мефодий и Саратовцев переглянулись.

— Иван Иваныч? — неуверенно предположил Мефодий.

Саратовцев покачал головой.

— Не. Это ещё до Ивана Иваныча было. Кажется, покойный Юлиан Фёдорович ответственным был, я тогда только на службу поступил.

— Да разве же ты застал Юлиана Фёдоровича?

— Застал немного, он на пенсию собирался. И что-то такое говорил про журнал. Кажется…

— Так Юлиана Фёдоровича два года как схоронили! И перед тем он на пенсии сколько был.

— Ну вот, я и говорю. Лет восемь уже прошло…

— Безобразие! — рявкнул Мухин. — Отыщите журнал немедленно! Ответственным назначаю господина Скуратова!

Мефодий и Саратовцев посмотрели на меня сочувственно и вместе с тем с облегчением. Разыскивать потерянный восемь лет назад журнал дураков нет, понятное дело.

— Слушаюсь, господин Мухин, — поклонился я. — Прикажете отложить текущие дела и заняться поисками журнала?

Я показал Мухину предписание, которое держал в руке.

— Какие там у вас ещё текущие дела? — буркнул Мухин.

— По вашему указанию провожу расследование о поддельном малахириуме. Дожидался вас, чтобы получить подпись на предписании. Без него Розалия Сигизмундовна к архивным документам не допускает.

— Разумеется. Правильно делает, что не допускает, — проворчал Мухин. — Вот уж кто порядок соблюдает неукоснительно, так это Розалия Сигизмундовна! Вот с кого надо брать пример, господа! Давайте предписание, господин Скуратов. — Он взял у меня лист и поставил на нём размашистую подпись. — В конце дня доложите мне, как продвигается расследование.

— Слушаюсь, Сильвестр Аполлонович.

— И журнал отыщите! Дисциплина прежде всего, господа. Надеюсь, что мне никогда более не придётся об этом напоминать. Вы свободны.

Мы вышли из кабинета Мухина и молча проследовали к себе.

— Есть предположения, что за муха укусила Мухина? — спросил Саратовцев.

Посмотрел на меня. Я развёл руками. Саратовцев посмотрел на Мефодия. Тот сделал многозначительное лицо.

— Говори, — потребовал Саратовцев. — Уж ты-то, как обычно, всё знаешь.

— Ревизия, — чуть слышно сказал Мефодий.

— Чего-чего?

— Ревизия. Ожидаем прибытия инспекции от высшего руководства.

— Да что же у нас ревизировать? — удивился Саратовцев. — Тут чай не склад какой-нибудь.

Лицо Мефодия обрело ещё более многозначительное выражение.

— Это тайная ревизия. Инспектор прибудет внезапно для наблюдения за тем, как у нас соблюдается дисциплина и выполняются служебные обязанности.

Саратовцев хмыкнул.

— Ну, прибудет, значит, прибудет. О дисциплине пускай у Мухина голова болит. А мы люди простые, мы и без инспекторов на работу ходим.

— Журнал бы отыскать, — озадаченно пробормотал Мефодий. — Поручение-то Сильвестр Аполлонович Михаилу дал. Но ежели журнала не будет, по шапке получим все.

— Тогда готовься получать, — оптимистично посоветовал Саратовцев. — Лично я уже даже не помню, как этот журнал выглядел. Не исключаю, что покойный Юлиан Фёдорович унёс его с собой в могилу.

— Да типун тебе, Костя, что ты такое говоришь! Пропасть журнал никак не мог, из нашей Коллегии ничего не пропадает. Стало быть, отыщем…

Оставив коллег беспокоиться о судьбе журнала, я с предписанием в руках отправился в архив.

Положил лист на стол перед Розалией Сигизмундовной.

— Вот, извольте. Предписание, заверенное Мухиным.

Баба-яга сдвинула очки на кончик крючковатого носа. Внимательнейшим образом изучила текст, отдельно рассмотрела Мухинскую подпись. Хорошо хоть, без лупы обошлась. Наконец милостиво объявила:

— Можете пгиступать.

После чего отодвинула предписание на край стола и снова углубилась в книгу, которую читала до моего прихода.

— Но, позвольте, — изумился я. — Разве вы не принесёте мне нужные документы?

— Я что, похожа на носильщика? — возмутилась Розалия Сигизмундовна. — Если у вас нет ни капли уважения к стагшим, вспомните хотя бы, что газговагиваете с женщиной! Я, по-вашему, в свои-то годы должны погхать по лесенке, как цигковая гимнастка?

Она взмахнула крылом шали, указывая на лестницу-стремянку, с помощью которой, видимо, доставали документы с самых высоких полок.

Шаль мазнула кистями по пепельнице, взметнув облачко пепла. На пол посыпались окурки. Баба-яга побагровела от ярости.

— Видите, что вы наделали⁈

— Вижу. Совершенно ничего не наделал, даже с места не сдвинулся. Где стоял, там и стою.

— Вот именно! — пригвоздила меня разъярённая Баба-яга. — Во всей Коллегии никто и пальцем пошевелить не может, чтобы погядок навести!

Она наклонилась и принялась с кряхтением подбирать окурки. Добрейшая Ангелина Прокофьевна на помощь мне приходить не спешила. Должно быть, ушла на почту или ещё куда-нибудь.

— Но ведь каким-то образом вы ставите папки на эти полки? — попытался я воззвать к разуму Бабы-яги. — И снимаете их оттуда?

— Газумеется, — прокряхтела из-под стола Розалия Сигизмундовна.

— Тогда почему же сейчас не можете их достать?

— Потому что! — Розалия Сигизмундовна выпрямилась, высыпала собранные окурки обратно в пепельницу и негодующе уставилась на меня. — Для большинства людей, габотающих в этом достойном заведении, не составляет тгуда самостоятельно пгинести то, что им нужно! Очень жаль, что вы к этим людям не относитесь. Нынешний уговень воспитания молодёжи…

— Розалия Сигизмундовна! — взорвался я. — Смею напомнить, что начальница архива — вы. И предоставить мне документы в соответствии с распоряжением господина Мухина — ваша прямая обязанность. Не заставляйте меня думать, что вы намеренно препятствуете проведению расследования.

— Кто пгепятствует? — возмутилась Розалия Сигизмундовна. — Я пгепятствую⁈ Я что, не пгопускаю вас в агхив? Или, быть может, я повесила замок на полки? Или утаиваю от вас какие-то документы? Пожалуйста, пгоходите на доброе здоговье! Гуляйте тут хоть целый день, если вам категогически нечем больше заняться, и бегите что хотите!

С этими словами она снова энергично взмахнула крылом шали. Над той же пепельницей и, разумеется, с тем же результатом.

Теперь Розалия Сигизмундовна побагровела так, что я даже испугался — как бы удар не хватил со злости, возраст-то действительно почтенный. О том, чтобы разговаривать с ней дальше, нечего было и думать.

Я отправился в путешествие между стеллажами самостоятельно. Рассудил, что, по логике, самые старые документы должны располагаться слева, а самые свежие — справа. Пишем ведь мы слева направо. И алфавитный порядок теоретически должен соблюдаться также, как он соблюдается в библиотеках…

Ничего подобного. Первый же стеллаж поставил меня в тупик.

На табличке, закреплённой на торце, были указаны годы: «1851–1860». Однако ту же надпись я увидел и на стеллаже, стоящем позади первого. А внутри стеллажей папки были отделены друг от друга картонками с буквами, которые мне ни о чём не говорили. Вот, например, первая же картонка — «ТСЗ». Что это должно означать?

Папки за картонкой занимали несколько полок. Я вытащил наугад первую попавшуюся. Быстро разобрался, что ТСЗ означает Тульский Самоварный Завод. Все документы, находящиеся в этом отсеке, видимо, относились к нему. Однако следом шла картонка, обозначенная «ССО». Как выяснилось вскоре, «Специальное строительное отделение» — контора, занимающаяся градостроительством. А далее — «В и В», Ведерников и сыновья, купцы первой гильдии, крупнейшие в городе поставщики мануфактуры.

Ни алфавитного порядка, ни какого-либо другого, столь же очевидного, не наблюдалось. Логика в расположении картонок, несомненно, должна была присутствовать, но я её уловить не мог, как ни старался. Надписи на стеллажах отличались друг от друга лишь годами. На последних стеллажах стояли самые «свежие» папки, относящиеся к текущему десятилетию. Но по какому признаку распределялись картонки-ограничители, охватывающие то целый шкаф, то едва ли десятую часть полки, и уж тем более папки между картонками — это оказалось для меня непостижимой загадкой.

Проходив по лабиринту стеллажей целый час без какого-либо результата, я вернулся к столу Розалии Сигизмундовны.