Человек государев 2

Глава 14 Тюремный замок

«Вот оно что, — гоготнул Захребетник. — А я-то думаю, чего это тебя до сих пор не оприходовали? При таком количестве девиц на квадратный метр ни разу в гости не пригласили? Как-никак, уже два месяца в Коллегии служишь. А ты, видать, прежде Мефодиевскому семейству неинтересен был. Самый нижний ранг, за душой ни гроша. Да ещё приезжий, в доходном доме живёшь. Мефодий, как и прочие сослуживцы, был уверен, что в ближайшие лет десять тебе ничего не светит, а за нищеброда дочь отдавать — не для того они с супругой приданое готовят. А нынче всё переменилось».

«Да что там такого переменилось-то? — мысленно отозвался я. — Ну, поднялся на ранг выше. Жалованье прибавили, конечно, но не миллионер же я теперь».

«Да понятное дело. Что такое для родового боярина Скуратова лишние три копейки? Тьфу и растереть».

«Прекрати! Прекрасно знаешь, что я говорю не об этом. И, к слову, с некоторых пор копейки считать научился очень хорошо».

«Ладно, не обижайся. Знаю, что научился. А жалованье твоё в данном случае и впрямь вопрос десятый. Мефодий — мужик расчётливый. И в Коллегии уж сколько лет сидит, соображает, что к чему. Понял, что Коршу ты по душе, и, несмотря на придирки Мухина, он тебя и дальше будет по службе двигать. И тогда у Мефодия на старости лет получится, что и дочь пристроена, и самому ему пропасть не дашь. Если надо будет, словечко замолвишь. Двух зайцев убьёт одним выстрелом».

«Да ну, ерунда».

Захребетник захихикал.

«Не-е, Миша! Пять дочерей — не ерунда, уж поверь. Мефодий, полагаю, это понимал, но очень уж хотел наследника. Даже имена барышням дал мужские».

Упомянутые барышни между тем продолжали болтать. Отвлекаться на общение с Захребетником они мне совершенно не мешали.

— Ах, я обожаю заметки Норда А.! — сказала Степанида. — Он так увлекательно пишет.

— Исключительно талантливая личность, — вежливо похвалил я. — Я бы сказал, чрезвычайно разносторонне одарённая.

— Вы видели Норда? — ахнула Федора. — Разговаривали с ним?

Глаза у неё заблестели.

— Имел такое удовольствие, да.

— Ах, расскажите! — Павлина всплеснула руками. — Какой он? Его персона окутана тайной. Говорят, что он воевал и был ранен, орденами и медалями награждён.

— А я слышала, что он тайный сотрудник полиции, работал за границей, — вмешалась Степанида. — И даже сейчас помогает полицейскому ведомству обезвреживать шпионов! Он большой мастер маскировки. Как Шерлок Холмс из записок господина Конан Дойля.

— А влюблен, говорят, в девицу из очень богатого боярского рода, — добавила Александра. — Но её родители, конечно же, против такого мезальянса, и влюбленным приходится скрывать свои чувства. Несчастная любовь — это так романтично! Вы не находите, Михаил Дмитриевич?

Глаза всех пяти барышень с надеждой впились в меня. Я развёл руками.

— К романтикам себя не отношу, увы. Что же касается Норда, то остаётся лишь диву даваться, как при такой бурной и насыщенной жизни этот господин ухитряется находить время для скромных персон вроде вашего покорного слуги.

Тут Мефодиевские барышни во главе с Авдотьей Никитичной принялись меня уверять, что вовсе я никакой не скромный, а наоборот, чрезвычайно приличный молодой человек. Глаза девиц при этом загорелись ещё ярче — как у охотников, заметивших наконец долгожданную дичь.

Мне захотелось попятиться и прижаться спиной к стене, чтобы не обошли сзади. А лучше отойти к окну, чтобы в самый опасный момент иметь возможность выпрыгнуть.

Мефодий, опытный загонщик, моё настроение почувствовал и поспешил разрядить обстановку.

— Совершенно правильно делаешь, Михаил, что не забиваешь себе голову всякой ерундой, — строго взглянув на дочерей, сказал он. — Что ещё, в самом деле, за глупости — какая-то там несчастная любовь? Любовь должна быть с тем, на кого папенька с маменькой укажут. Они уж не ошибутся. Выберут такого, чтобы никаких несчастий! А напротив — и счастье, и всё прочее, что полагается. Куда ж без счастья-то, с таким приданым? А уж мы с Авдотьей Никитичной не поскупимся, на это у нас загодя отложено.

— Отложено-то отложено, а женихов не видать, — брякнула вдруг самая младшая из дочерей, Василиса. — А вы, маменька, обещали, что как только Стешку или Федьку замуж возьмут, так у нас с Сашкой свои собственные комнаты будут!

Её родители и старшие сёстры густо покраснели.

— Не переместиться ли нам в гостиную? — постарался выбраться из неловкой ситуации Мефодий. — Стеша и Павлинушка великолепно музицируют!

В течение следующего часа я слушал романсы в исполнении Степаниды под аккомпанемент Павлины.

Захребетник надо мной потешался и советовал отползать огородами, пока меня не оглушили крышкой фортепиано, не замотали в ковёр и не потащили к алтарю.

Выбравшись из гостеприимного дома Мефодия, я поклялся себе, что ни в какие гости больше не пойду ни за какие коврижки, не осведомившись прежде, нет ли у хозяина дочерей на выданье.

После визита к Мефодию Ильичу я снова нырнул в работу. Но, провозившись несколько дней в архиве и надышавшись там пылью, я так и не смог найти нужных мне сведений. У меня даже глаз стал дёргаться от попыток понять систему, по которой были расставлены папки с документами. И сложилось стойкое впечатление, будто кто-то, не будем тыкать пальцем в Розалию Сигизмундовну, специально раскладывал их в случайном порядке. То ли из вредности, то ли из нежелания поддерживать порядок, то ли специально устраивал диверсию, дабы никто и никогда не мог найти здесь нужное. По крайней мере, я точно не нашёл ни одного нужного листа.

«Хватит! — заявил после очередного бесплодного дня Захребетник. Его эти поиски тоже порядком начали выводить из себя. — Ты закопался в бумажках, Миша. Пора прекратить бесполезные поиски, а то нас с тобой похоронят между этими полками».

— Предлагаешь вот так взять и бросить расследование?

«Почему бросить? У тебя что, других вариантов нет? Если ты забыл, то там ещё парочка подпольных артефакторов сидит, которых можно допросить».

Я и правда с ежедневными походами в архив как-то запамятовал о двух арестованных подручных Горца. Мда, однако, упущение с моей стороны.

— Согласен, завтра же этим и займёмся.

Захребетник довольно ухнул.

«Ух! Повеселимся!»

— В смысле, повеселимся? Это тебе что, развлечение, что ли?

«А ты допрашивать умеешь, да? И где только научился. Или нет? Вот тогда и не вмешивайся: я сам у них выясню всё, что нужно. Они у меня запоют, голуби сизокрылые, такие рулады выводить будут, что успевай только записывать. Как говорится, жить захочешь — сам всё расскажешь».

— Я попросил бы! Никакого членовредительства. Только пыток в твоём исполнении ещё не хватало.

«Как же без них-то? Ты что, одним разговором обойтись хочешь? Ага, вот так просто, за здорово живёшь, преступник тебе всё и расскажет. Нет, никак без этого нельзя. Ты не бойся, всё аккуратно будет. Ну, там, сломаю что-нибудь ненужное или оторву. Невелика потеря! Пусть радуются, что живыми оставлю».

— Да ты издеваешься!

Захребетник заржал во весь голос.

«Есть немного. Успокойся, не буду я никого пытать. Но допрос, уж извини, проведу сам. И постарайся не отвлекать меня возмущёнными воплями от разговора».

Мне показалось, что никакой нужды проводить допрос именно ему не было, и я бы сам отлично справился. А просто Захребетнику стало скучно, и он решил так развлечься. Впрочем, спорить я не стал — не та эта работа, чтобы мечтать ей заниматься.

Я спустился из архива в наш кабинет. Саратовцев морщил лоб, сидя над документами, а Мефодий Ильич уже собирался, чтобы уйти домой.

— Мефодий Ильич, хотел предупредить. Завтра я, скорее всего, не появлюсь в управлении.

— М? — вопросительно промычал тот, натягивая форменный сюртук и пытаясь попасть рукой в рукав. — Заболел, что ли, Михаил?

— Нет, тьфу-тьфу, всё в порядке. По службе поеду.

Мефодий Ильи застыл с наполовину надетым сюртуком и посмотрел на меня.

— На оружейный завод опять?

Не успел я ответить, как управление перехватил Захребетник.

— Туда, — тяжко вздохнул он, — чтоб его. Это расследование все соки из меня выпило. Всё же ясно — проворовался управляющий, повесился, а мне ищи непонятно чего.

— Держись, Мишань, — подал голос Саратовцев, не отрываясь от бумаг. — Такова наша служилая доля — начальство сказало копать, значит, надо копать.

— Да, вынужден согласиться, — Мефодий Ильич часто закивал и наконец-то справился с рукавом. — Надо, значит, надо. Кстати, Михаил, дочери мои передают привет и надеются, что ты ещё к нам заглянешь.

— Тоже на это надеюсь, — Захребетник фальшиво улыбнулся. — Передавайте им от меня поклон.

— Кому из них передать? — Мефодий Ильич хитро на меня глянул.

— Всем, — твёрдо заявил Захребетник, — всем сразу.

«Ну и что это было? — спросил я у него чуть позже. — С чего вдруг ты про завод соврал?»

«Просто перестраховываюсь, — Захребетник мысленно пожал плечами, — на всякий случай. Мухину всё равно донесут, вот чтобы у него повода не было спрашивать, что тебе в тюрьме надо и причём тут подпольные артефакторы».

Следующим утром я взял извозчика и отправился в губернскую тюрьму, Тульский тюремный замок. Уж не знаю, за что его так назвали, но на замок он никак не походил. Это было здоровенное трёхэтажное здание в виде буквы «П» с побеленными стенами и крышей, крытой красным железом. Стоящее на самом краю города, сразу за Всесвятским кладбищем, оно навевало уныние и тоску одним своим видом.

«Заживо Мёртвый дом, — резюмировал Захребетник и усмехнулся. — Что-то, Миша, тебя то на казённый завод, то в казённый дом несёт».

«Работа такая», — отмахнулся я и двинулся вдоль высокого кирпичного забора, разыскивая вход.

Попасть внутрь оказалось непросто. Даже мои «корочки» не подействовали на надзирателя в мундире Тюремной стражи. Пришлось ждать, когда явится фельдфебель, найдёт меня в списках и выпишет пропуск. Затем пришлось ждать, пока мне выделят сопровождающего, который и стал, как выразился Захребетник, моим «Вергилием» в этом рукотворном аду.

Пустые гулкие коридоры со сводчатыми потолками, посты надзирателей с винтовками, тусклый свет из зарешеченных окон. Внутри тюрьма производила ещё более гнетущее впечатление.

«Привыкай, — хмыкнул Захребетник. — Тебе по службе придётся бывать в таких местах. Кстати, на ад не похоже совершенно — здесь слишком много порядка и тишины. А грешникам полагается страдать шумно, скрипя зубами и вопя к небесам».

«И всё-то ты знаешь, и везде-то ты был. Тоже работа такая?»

«Ой, не начинай! — Захребетник фыркнул. — Думаешь, я вилами грешников в котлы заталкивал? Нет, дружок, там самообслуживание. Душа грехами сама себя в огонь адский пихает. И никакие черти не нужны, это уже ваши человеческие фантазии».

«Прекрати, и без тебя тошно».

Надзиратель привёл меня в допросную комнату, где кроме стола и двух стульев ничего не было. А через десять минут туда же привели первого артефактора. «Студент» со времени нашей прошлой встречи на складе стал ещё тощее, а черты лица заострились. Одно стекло в его очках треснуло, и в глазах стояло полнейшее безразличие.

Захребетник, как и обещал, перехватил управление и махнул рукой, чтобы надзиратель оставил нас со «студентом» наедине. А затем сделал строгий вид и начал допрос.

Он мешал вопросы, перескакивая с темы на тему, то спрашивая о делах Горца, то об артефактах, то об управляющем. Возвращался к одному и тому же по несколько раз, пытаясь поймать допрашиваемого на вранье. Вот только особого толку не было: из «студента» словно вынули позвоночник. Похоже, он смирился со своей судьбой, не спорил и отвечал на все вопросы.

По всему выходило, что дело он имел только с Горцем, изготавливая артефакты по требованию. С заказчиками тот не позволял общаться, как и с теми, кто доставал схемы магических устройств. Управляющего он и в глаза не видел, но фальшивый малахириум был делом его рук.

— Сколько ты изготовил фальшивок?

— Одну.

— В глаза смотреть!

Вцепившись в него взглядом, Захребетник стал раз за разом спрашивать «студента», сколько было штук. Но тот только и повторял, что поддельный малахириум был сделан в единственном экземпляре. И больше из него ничего не удалось вытащить. В конце концов Захребетник вызвал надзирателя и велел увести заключённого.

«Похоже, ничего путного ты не выяснил», — съязвил я.

— Думаешь, у тебя что-то получится? Ну попробуй, там ещё один остался. Давай, покажи на что способен!

Захребетник приказал привести второго артефактора и вернул мне управление.