Человек государев 2

Глава 18 Энтомологи

Я снова провёл в архиве почти весь день в надежде, что мне улыбнётся удача. Ни на что другое полагаться, увы, не приходилось. В том, что Розалия Сигизмундовна вставляет мне палки в колёса, сомнений уже не было.

Видимо, старая карга таким образом мстила за поруганного Аркашку. Рассчитывала, что, не выполнив поручение Мухина, я тем самым навлеку на себя начальственный гнев. А добрейшая Ангелина Прокофьевна на службе отчего-то не появлялась…

Удача так и не улыбнулась, и домой я шёл в растрепанных чувствах. Даже предстоящий выходной не радовал.

А дома, не успел я войти в прихожую, как навстречу бросился Викентий.

— Михаил Дмитриевич, ну наконец-то! А вас тут дожидаются.

— Кто? Я вроде бы не задерживался.

— Да вот же! — махнул рукой Викентий.

Из-за его спины показался смутно знакомый человек. Присмотревшись, я узнал слугу, который сопровождал Корша во время его визита в Коллегию.

Слуга поклонился.

— Здравия желаю, ваше благородие. Извиняйте за беспокойство. Записка вам от их высокоблагородия. Велено передать в собственные руки и без вашего ответа не возвращаться.

Слуга протянул мне конверт. Запечатан он не был, а записка содержала всего несколько слов: «Как продвигается расследование, Михаил? Есть новости?»

Свои эмоции Иван Карлович никак не выражал, но я понял, что расследование его беспокоит, и беспокоит сильно. Иначе не стал бы присылать слугу.

— Подожди здесь, — сказал я. — Сейчас напишу ответ.

Собрался было идти к себе, но Викентий воспротивился.

— Да ну что вы, Михаил Дмитриевич, разве же можно задерживаться с ответом такому уважаемому человеку? Прошу в мой кабинет!

Викентий сделал широкий жест, приглашая пройти в кабинет. И всё бы ничего, но оказалось, что кабинет заперт. Агриппина Аркадьевна предусмотрительно изолировала от супруга вишнёвую настойку.

Викентий покраснел как рак. Пробормотал:

— Прислуга, должно быть, случайно заперла… Бывает, знаете ли… Глаша! — закричал он. — Подай немедленно ключ от кабинета!

Прибежала Аглая. С трудом удерживаясь от того, чтобы захихикать, отперла дверь.

Викентий, изнывающий от нетерпения, тут же бросился к заветному дубовому секретеру. Прыти ему было не занимать, в таких бросках поднаторел изрядно.

Но и Аглая оказалась не лыком шита. Она кинулась к секретеру одновременно с Викентием, обогнула письменный стол с другой стороны и перед секретером появилась раньше.

Аглая обогнала Викентия буквально на одно мгновение, но это было то самое мгновение, которое отделяет спортсмена-бегуна от заветной вершины пьедестала. Горничная торжествующе застыла перед секретером, скрестив руки на пышной груди. Доступ Викентия к вишнёвой настойке оказался перекрыт.

Слов нет, чтобы описать стон отчаяния, который издал Викентий. Ожидание близкого счастья в его глазах потухло. Викентий вздохнул до того горестно, что мог бы растопить камень.

— Аглаюшка… — умоляюще глядя на горничную, почти всхлипнул он.

— Нет, — отрезала Аглая. — И не просите! А то хозяйке расскажу.

Она стояла неколебимо. Мне даже на миг показалось, что в выражении лица весёлой молодой девушки промелькнула суровая сталь госпожи Дюдюкиной… Бр-р-р, аж холодок по спине.

— Так я могу присесть за стол, Викентий Викентьевич? — напомнил о себе я.

— Что?.. Ах, да. Садитесь, конечно. Располагайтесь, как вам удобно, делайте, что хотите. Мне уже, право, всё равно…

Викентий смотрел мимо меня, на такой близкий и в одно мгновение ставший таким далёким секретер. Он снова глубоко вздохнул, понурил голову и вышел.

— Писчая бумага и конверты в верхнем ящике, — сказала Аглая.

Я кивнул. Сел за стол, взял из ящика лист бумаги.

Ответ получился таким же немногословным, как и запрос Корша.

'Глубокоуважаемый Иван Карлович!

Путь фальшивого малахириума я отследил, однако в процессе наткнулся на присутствие в этом деле аферы более серьёзной. С Вашего позволения, буду продолжать расследование. Обещаю немедля, как только появятся какие-то факты, известить Вас.

С глубоким почтением и преданностью,

Михаил Скуратов'.

Я положил записку в конверт и отдал слуге Корша, который дожидался в прихожей.

Рядом со слугой я, к своему удивлению, увидел Викентия, надевающего летнее пальто.

— Я немного провожу нашего уважаемого письмоносца, — сообщил он. — С такими важными вестями разве можно идти по улицам без провожатого? В газетах на днях писали, что в городе снова орудует банда злоумышленников! Устроили жуткую резню буквально в соседнем квартале… Идёмте, милейший! В моём присутствии вам опасаться нечего.

С этими словами Викентий надел шляпу, ухватил обалдевшего слугу за рукав и немедленно, пока не вернулась Аглая, которая замешкалась, запирая кабинет, удалился вместе с ним.

Я, не удержавшись, рассмеялся. Меланхолия, которая подкатила было после письма Корша, отступила.

Викентий не сдаётся несмотря ни на что — значит, мне и подавно грех унывать. Распутаю я это дело. Подумаешь, не удаётся вытряхнуть из старой карги Розалии документы! Рано или поздно вытряхну. А пока, наверное, стоит немного отдохнуть, разгрузить голову. До синематографа дойти наконец, сколько уж собираюсь? Тем более завтра воскресенье…

Поужинав, я отправился в синематограф. Пошёл один — Зубов, как обычно, где-то болтался, да не особенно и любил такие развлечения. Ему слишком быстро наскучивало неподвижно сидеть, глядя на экран.

Едва я успел дойти до угла, как хлынул дождь. Пришлось возвращаться за зонтом.

«Делать тебе нечего, — прокомментировал Захребетник. — Ну, дождь, подумаешь! Сахарный ты, что ли? Растаешь?»

— Не растаю. Но и сидеть на протяжении всего сеанса в мокрой одежде не очень хочется.

«Скажите, какие мы нежные! Вот опоздаешь, будешь знать».

Захребетник, разумеется, накаркал, этим искусством он владел в совершенстве. К началу сеанса я опоздал.

Дешёвые билеты по краям зала и в задних рядах уже, разумеется, раскупили. Пришлось брать билет по более дорогой цене, да ещё пробираться на своё место в темноте, стараясь не наступать на ноги зрителям. А добравшись до места, я обнаружил, что оно занято.

Это было, в общем-то, в порядке вещей, я и сам иной раз так делал. Если до начала сеанса места получше никто не занимал, перебирался потихоньку туда. Если опаздывающий появится, вернусь назад, мне не трудно. Тот, кто занял моё место, очевидно, рассуждал так же.

— Прошу прощения, — прошептал я. — У меня билет на это место.

— Ах, — прошептали в ответ, — ради бога, простите! Я думала, никто уж не придёт. Немедленно пересяду.

Девушка встала. На её лицо упал свет от экрана.

— Ангелина Прокофьевна? — изумился я.

— Михаил Дмитриевич? — ахнула Ангелина Прокофьевна.

Разумеется, архивная барышня осталась сидеть там, где сидела, возвращаться на своё место я ей не позволил. Тем более что «дорогое» кресло по соседству с ней тоже пустовало, я сел в него.

Картина называлась «Не тот жених, или путаница в гостинице». Лёгкая комедия о молодых людях, решивших тайно обвенчаться. Они договорились встретиться в гостинице, но из-за бестолкового администратора, спутавшего номера, всё пошло кувырком. В картине было много забавных сценок и комической беготни по коридорам и лестницам. Мы с Ангелиной Прокофьевной хохотали от души.

Когда картина закончилась, Ангелина Прокофьевна прошептала:

— Не спешите уходить! По субботам показывают ещё короткие видовые фильмы о живой природе.

Любителей наблюдать живую природу в зале осталось немного. Едва ли десяток человек, включая нас.

Я приготовился сдерживать зевоту, когда над буйной экзотической растительностью вдруг запорхали бабочки.

Камера приблизилась, изображение одной из бабочек стало крупным.

— Не может быть! — вырвалось у меня. — Cyrestis maenalis!

— Что вы сказали? — удивилась Ангелина Прокофьевна.

— Название вида, этих красавиц невозможно не узнать. Видите, какой необычный рисунок на крылышках?

Надпись, появившаяся на экране, подтвердила мои слова. Далее я смотрел видовую фильму уже с неподдельным интересом. Ангелина Прокофьевна тоже чрезвычайно увлеклась.

— Ах, как мало показали, — вздохнула она, когда экран погас и в зале включился свет.

— Это очень редкие бабочки, — объяснил я. — Ума не приложу, как их вообще ухитрились поймать в объектив. Хоть и отсняли совсем немного, это уже огромное достижение.

— А откуда вы столько знаете о бабочках, Михаил Дмитриевич? Вот уж не ожидала от вас.

— Почему не ожидали?

— Да как-то… — Ангелина Прокофьевна неловко развела руками. — Право, даже не знаю. Просто отчего-то не могу вообразить вас скачущим по лужайке с сачком в руках.

Я улыбнулся. Откровенно говоря, уже и сам себя таким вообразить не мог. Думал, что при виде бабочек охватит ностальгия, но испытал чувство сродни тому, что бывает, когда откроешь ящик со старыми детскими игрушками.

— Я тоже люблю наблюдать за насекомыми, — призналась Ангелина Прокофьевна. — Бесконечно могу глядеть на стрекоз, кузнечиков. А светлячки? Это же прелесть что такое! Помню, как они восхищали меня в детстве. Папенька тогда был жив и здоров, летом мы снимали дачу в Крыму. Я каждый день с нетерпением ждала вечера, чтобы полюбоваться светлячками. А шмели? Всегда такие серьёзные, важные. Когда я смотрю на них и слушаю их сосредоточенное гудение, кажется, что сама занимаюсь сущей ерундой…

Мы болтали так непринужденно, что сами не заметили, как переместились в кафетерий неподалеку. Я заказал кофе и мороженое.

Слово за слово, Ангелина рассказала, что в архиве работает вот уже третий год. Её отец умер пять лет назад, матушка получает за него пенсию, но небольшую, и прежде семья едва сводила концы с концами. Но потом Ангелина подросла, и старинный друг отца помог ей устроиться в архив. Теперь уже, слава богу, всё в порядке, даже с долгами расплатились. И можно потихоньку откладывать на учёбу младшему брату, чтобы поступил в университет. Он необыкновенно толковый мальчик, в гимназии одни пятёрки! Третий класс закончил с похвальным листом.

— Трудно вам, наверное, терпеть Розалию Сигизмундовну? — сочувственно спросил я.

Ангелина Прокофьевна вздохнула. Пробормотала:

— Ну почему же? Говорят, что бывают начальники гораздо хуже. Когда никто не приходит, Розалия Сигизмундовна довольно мила. Читает себе и читает, почти не кричит. Разве что в книге какой-нибудь момент попадётся, которым она недовольна, тогда может и о стену книгой швырнуть. И голова у меня болит от её папирос, особенно к концу дня. Я уж стараюсь за стеллажами спасаться.

— В этих ваших стеллажах заблудиться недолго, — проворчал я. — Я лично три дня блуждал. Вас отчего-то на месте не заставал, а для того чтобы добиться помощи от Розалии Сигизмундовны, нужно быть Аркадием Теодоровичем. На худой конец, Исааком Францевичем, но уж точно не мной.

— Я несколько дней подряд ездила в городскую библиотеку, некоторые документы мы отдаём на хранение туда, — объяснила Ангелина. — По циркуляру их следует сдавать приёмщику с рук на руки лично, под роспись. А что вы искали?

Я объяснил, что толком сам не знаю, чего ищу, могу лишь предполагать. В идеале — отыскать бы, на какие предприятия поставлялся малахириум с определенными серийными номерами.

Ангелина задумалась. Пробормотала:

— Насколько мне известно, такого рода учёт не ведётся. Константин Львович контролирует лишь перемещения малахириума в штуках. Поступления от Горного ведомства заряженных амулетов и, соответственно, возврат пустых…

— С Константином Львовичем я говорил. Он сказал, что записывает номера каждой единицы.

— Безусловно, в приходных и расходных накладных эти номера есть. Но реестр, в котором были бы записаны все номера, по которому можно было бы отследить судьбу каждой единицы… — Ангелина покачала головой. — Насколько я знаю, ничего подобного не существует.

— Вот в этом и сложность, — вздохнул я. — Оттого я и говорю, что сам не очень-то хорошо понимаю, что именно ищу. Если бы была возможность определить хотя бы временной период! Понять, когда малахириум с обозначенными номерами мог попасть на той или иной завод…

— Знаете, а вот с этим я, пожалуй, могу помочь, — встрепенулась Ангелина. — В серийных номерах зашиты даты изготовления каждой единицы.

— Как это?

— О, очень просто! Основной номер — шестизначный. Это дата изготовления. К примеру, номер ноль один ноль один одиннадцать означает, что малахириум был изготовлен первого января одиннадцатого года. Изготавливаемая партия это, как правило, дюжина единиц. И дополнительно к основному номеру в скобках указывается номер каждой единицы.

— А если малахириум был изготовлен сто лет назад? В тысяча восемьсот одиннадцатом году? Как его отличить от нового?

Это я вспомнил малахириум, который выдрал из стены купеческого дома добычливый Захребетник.

Ангелина развела руками.

— Вот тут — увы. Серийные номера начали присваивать не так давно, около пятидесяти лет назад. Те, что изготавливали ранее, были без номеров.

«Малахириум, который ты спрятал в комод, без номеров», — подтвердил Захребетник.

— Но в вашем случае это даже хорошо, — улыбнулась Ангелина. — То, что у вас есть номера, означает, что малахириум относительно свежий. А изучив номера, мы сможем определить, когда он был изготовлен, и тем самым сократить зону поиска.

Это «мы» меня обнадежило. Значит, Ангелина мысленно уже мне помогает, даже просить не придётся.

— Вы помните номера? — Ангелина деловито поправила очки.

— Наизусть не помню и записей с собой нет, всё в Коллегии осталось. Но это уж точно не препятствие, номера я вам сообщу. А вот каким образом вы, даже зная даты, собираетесь ориентироваться у себя в архиве… — Я развёл руками. — Вы меня простите за грубость, Ангелина Прокофьевна, но у вас там сам чёрт ногу сломит. Не представляю, как в этом хаосе в принципе можно что-то отыскать. Не хотелось бы обвинять Розалию Сигизмудовну, но создаётся впечатление, что хаос она поддерживает намеренно.

Ангелина вздохнула.

— Да чего ж на правду обижаться… Всё вы верно подметили, Михаил Дмитриевич. Я, когда в архив устроилась, поначалу порывалась порядок навести. Картотеку составить, или каталог, или хоть учёт устроить какой-никакой. А Розалия Сигизмундовна на все мои попытки, чуть что-то подобное заметит, багровела со злости. Кричать принималась — до того яростно, будто я к ней в жилище ворвалась. Да что я, девчонка сопливая, об архивных делах знать могу, да она тут работать начала раньше, чем моя маменька в гимназию пошла, да кто я такая, чтобы её учить… Ух, сколько я тогда слёз пролила! Всё ведь за чистую монету принимала, думала, что это я такая бестолковая, никак работать не научусь. Мне потом рассказали по секрету, что Розалия Сигизмундовна Сильвестру Аполлоновичу на меня жаловалась, выжить из Коллегии пыталась. Но господин Мухин не позволил. Сказал, что все прочие сотрудники моей работой довольны. Справедливый он человек!

— И предусмотрительный, — усмехнулся я. — Друг вашего покойного папеньки, насколько я понимаю, не последний человек в городе… Ну да ладно, не о том сейчас речь. Розалия Сигизмундовна не позволяет привести в порядок архив намеренно, так?

— Увы. Специально, чтобы никто, кроме неё, разобраться не мог.

— Чтобы не уволили и на пенсию не спровадили?

— И это тоже. Ну, и ей просто нравится, когда сотрудники на поклон ходят. Розалия Сигизмундовна тогда поворчит-поворчит и — р-раз! — нужный документ приносит. Как в сказке.

— Да-да, — хмыкнул я. — Именно такой представлял себе в детстве добрую волшебницу… А как же Розалия Сигизмундовна сама-то в своём хозяйстве ориентируется? Ведь у вас там тысячи бумаг! Неужто в голове всё держит?

— Нет, ну что вы. — Ангелина наклонилась ко мне. — У Розалии Сигизмундовны есть секретная тетрадочка.