Финал в Турине

4. Глава. 29 декабря. В Сакра-ди-Сан-Мигеле становится тесно

В ворота заколотили тяжелыми кулаками.

— Открывайте! К вам благородные гости пожаловали!

Никто не открыл, потому что на южном дворе никого и не было. Монахи-разбойники лежали мертвыми, повара сидели под замком, дамы отдыхали на северном дворе, а следственная группа в разных местах допрашивала свидетелей.

Кто-то из «гостей» перелез через стену и открыл ворота. Двор наполнился вооруженными всадниками. Ни знамени, ни гербов на одежде. Но не разбойники.

Мальваузен и Петруччи смело вышли во двор. Источником смелости стал свиток с печатями.

— Кто здесь главный? — спросил главный из прибывших, молодой рыцарь в плаще поверх кирасы.

— Отец Доминик, — ответил Мальваузен, аккуратно уходя от ответственности.

— Точно? Не отец Жерар?

— Точно. Отец Жерар низложен еще вчера. Старшее духовное лицо в стенах обители дознаватель от инквизиции отец Доминик.

— Что здесь такого случилось?

— Разбойничий притон под видом аббатства. Подробнее не скажу, вчера здесь была настоящая бойня. Разбойники захватили дам, а за дамами приехал рыцарь.

— Максимилиан и Шарлотта де Круа?

— Рыцарь не представился и уже уехал. Если ищете дам, то они обе на северном дворе. Говорят с отцом Домиником.

Про то, что в замке были де Круа, сказал Мальваузену только Бонакорси. Кокки имя рыцаря не упоминал, сославшись на то, что лежал без сознания. Филомена и Гвидо могли бы сказать, но с ними вчера договорились, что Максимилиан не представился. Пленным он тем более не представился, а Беатрис и Анна пообещали, что не будут разглашать имя спасителя, пока не наступит время.

— А ты кто такой? — спросил рыцарь, — На священника не похож.

— Ден Мальваузен, служу губернатору Прованса, его светлости Рене де Виллару. В настоящее время я дознаватель с полномочиями от герцога Савойского и от декурионов Турина, — Мальваузен протянул свой свиток с печатями.

— Ламберто Гримальди.

Рыцарь ответил сухо и коротко, не пояснив ни чей он вассал, ни с какими целями прибыл сюда с вооруженным отрядом. Оба сообщили достаточно, чтобы произвести верное впечатление на сведущего человека. Носитель фамилии Гримальди состоит в родстве с высшими кругами Генуи, даже если сам по себе не является значимой фигурой. Рене де Виллар — сводный брат герцога Савойи.

Гримальди спешился и приказал своим напоить коней. Вот там конюшня, дальше сами разберутся, откуда тут берется вода.

Тем временем, Петруччи отправился арестовывать семью Кокки и обнаружил всех четверых на пороге церкви. Мальваузен, когда заходил в довольно небольшую комнату к пациенту, отправил всех посидеть в церкви, чтобы не путались под ногами. Сейчас они вышли во двор и разглядывали новых гостей обители.

— Так, вы все сейчас идете со мной, — сказал Петруччи.

— Куда? — спросил Гвидо.

— В кладовую под замок.

— Да хрен тебе, — сказал Гвидо и юркнул в открытые двери.

Бежать за ним? Зачем? Человек, который стоит сто дукатов, лежит под охраной со сломанной ногой. Вот его жена и дети, достаточно значимые заложники по сравнению с братом жены.

Петруччи взял за локоть Филомену и повел ее вдоль стены гостиницы. Дети пошли за мамой сами. Петруччи никуда не торопился. Как человек меча, живущий в Генуе, он знал фехтмейстера Антонио Кокки, знал, как погибла его семья и знал, почему Кокки до сих пор считался в Генуе холостяком и незавидным женихом. Тем удивительнее стало услышать, что у Кокки есть новая семья в Турине. Пользуясь возможностью, Петруччи удовлетворял свое любопытство, интересуясь всякими подробностями знакомства и семейной жизни.

Филомена же никак не хотела, чтобы ее посадили в подвал под замок. Поэтому она с большим удовольствием тараторила по сто слов в минуту, лишь бы потянуть время и остаться еще немного под неяркий декабрьским солнцем.

— За что нас под замок? — между семейными новостями спросила Филомена, — Мой муж и брат сражались против разбойников. Я все рассказала отцу Доминику.

— Твой муж арестован по совсем другому делу, — ответил Петруччи, — За него в Турине объявлена награда в сто дукатов.

— Господи! Что же он такое натворил?

— Еще спрашиваешь? Он убийца и нарушитель спокойствия.

— Это все рыжая виновата! Антонио порядочный человек!

Когда во двор въехали рыцари, Филомена сразу узнала Ламберто. Это он интересовался Рыжей. Вчера она оказалась здесь, в аббатстве не потому, что рыцарь ее отпустил, а потому что упустил. Гвидо рассказывал, как они ловко провели рыцаря и вытащили у него из-под носа сначала Рыжую, потом ее вещи.

— Ваша милость! — крикнула Филомена, — Помните меня?

Гримальди только что поговорил с Мальваузеном и спешился, чтобы пройти на внутренний двор.

— Помню, — ответил он.

Конечно, он помнил яркую брюнетку, которая тогда сразу сдала ему Рыжую.

— Вы ведь не нашли вашу Рыжую? Она от Вас сбежала?

— Не нашел. Знаешь, где она?

— Знаю, но это же не ваш человек хочет посадить меня под замок, — Филомена кивнула на Петруччи.

— Кто ты? — спросил Гримальди.

— Алессандро Петруччи из Генуи.

— Ты не из тех Петруччи, которые держат лучшую в городе школу фехтования?

— Из тех.

— Я Ламберто Гримальди, и меня учил держать меч другой человек. Но вашу школу я уважаю.

Петруччи поклонился. Гримальди — очень значимая фамилия в Генуе.

— Я забираю эту женщину, — сказал Гримальди.

— Я не похищаю ее, а арестовываю. Здесь работает дознаватель из Турина, — возразил Петруччи.

— По какому обвинению?

— Ее муж известный преступник. За него дают сто дукатов за живого или мертвого.

— Кто дает дукаты? Наши? Генуэзцы?

— Да, — растерялся Петруччи.

— Тогда я знаю человека, который платит. Если встретишь его раньше, скажешь, что отдал женщину мне.

— Мне лично она не нужна. Как договоритесь с дознавателем, так и будет.

— Эй, ты!

Мальваузену обращение не понравилось, но он не стал недовольничать и подошел.

— Я разыскиваю одну женщину, которая причастна к нескольким преступлениям в Генуе, — сказал Гримальди.

— Рыжую? — предположил Мальваузен, который в Генуе слышал краем уха историю про нападение на таможню.

— Да. Она, кажется, была здесь. И эта дама готова ее сдать в обмен на что? — Гримальди посмотрел на Филомену

— Вы отпустите меня с детьми, — сказала Филомена.

— Она тебе нужна? — спросил Гримальди Мальваузена.

— Забирайте, — ответил Мальваузен.

— В чем ее обвиняют?

Разумный вопрос. Из того, кто она такая, можно сделать вывод, насколько она надежна, как источник сведений. В прошлый раз она не обманула, это плюс.

— Я только что арестовал ее мужа, — сказал Мальваузен, — И попросил друзей задержать его семью. На всякий случай. Там еще брат должен быть.

— Сбежал, — ответил Петруччи.

— Ну и черт с ним, — Мальваузен перевел взгляд на Гримальди, — Инквизитор обмолвился, что вчера против разбойников в сутанах выступил один дед, который был большой шишкой по ту сторону закона в Турине. Дед погиб, а его зять, который тут лежит со сломанной ногой, у нас в розыске по другому делу. Я подумал, что стоит задержать на всякий случай всю семью. Но обвинений против этой женщины у меня нет. Хотите забрать — забирайте.

— Забираю.

Филомена сделала шаг навстречу Гримальди. До чего хороша, загляденье.

— Где Рыжая? — спросил Ламберто.

— Уехала в сторону Шамбери сегодня на рассвете.

— Одна?

— Нет.

Филомена задумалась, не сдать ли Фуггера и решила, что сдать. Во-первых, Рыжая и Фуггер уехали вместе, и этот рыцарь все равно мимо Фуггера не проедет. Во-вторых, с ним у семьи Тестаменто была разовая сделка, которая очевидно закончилась. Дальше каждый за себя. В-третьих, что самое важное. Дон Убальдо сказал, что этот Фуггер безумно богат, и он племянник еще большего богача. То есть, слишком важный человек, чтобы просто убить его на дороге. И он обязан жизнью Антонио Кокки, которого арестовали эти не очень важные и не очень богатые люди. То есть, если с Фуггера потребуют выкуп, то он сможет заплатить и за себя, и за Антонио.

— С ней Антон Фуггер, если Вы знаете, кто это.

Гримальди знал. Дорогой Друг отдельно сказал про Фуггера.

— Большой отряд? Сколько солдат, сколько рыцарей?

— Фуггер, Рыжая и трое мужчин. Один вроде рыцарь, но это не точно. Он какой-то иностранец издалека, но другие рыцари, которые тут были, относились к нему как к равному. Второй просто мальчик на побегушках. Третий — священник.

— Верхом? Обоз?

— Все верхом, без запасных лошадей.

— Рыжая в дамском седле?

— Нет. В мужском. Она видно, что не впервые, но последний раз старушка сидела по-мужски лет сто назад. Мужчины ее втроем усаживали.

Забавно. Старушка. Гримальди видел Рыжую и одетой, и голой. Никаким местом она не старушка. Значит, брюнетка ревнует.

— Еще скажешь что-то интересное, красавица?

— Что я с этого буду иметь?

— Я тебе уже подарил жизнь и свободу. Руку и сердце не предложу, у тебя, говорят, муж есть.

Филомена вспомнила наставление отца. С сильными мира сего не всегда есть смысл торговаться. Они не любят быть должными. Если сделать важному человеку подарок, то он может отдариться чем-то существенно более ценным. А этот рыцарь, наверное, большая шишка, если у него такой отряд с конями и доспехами.

— Здесь были еще люди, кроме нас и Рыжей с Фуггером.

— Кто?

— Рыцаря, который пожелал остаться неизвестным, зовут Максимилиан де Круа. Он большой и сильный, но хромает на левую ногу. С ним была его жена, кажется, ее зовут Шарлотта. И оруженосец Фредерик, блондин с голубыми глазами. Они тоже уехали утром, но по горной дороге. Вы их не встретили?

— Встретили, арестовали и посадили под замок, — Гримальди проболтался, потому что не подумал, что это может иметь ценность для Филомены, — Сеньор даже сам поехал с ними, а меня отправил сюда.

— Ну вот. Теперь я точно рассказала все, что знала.

— Спасибо. Можешь идти. Где твой муж?

— Я покажу, — Филомена воспользовалась возможностью хотя бы словом перекинуться с мужем.

Первый, кого Гримальди увидел, входя в комнату мужа Филомены, это знакомый ему по Генуе Фернандо Пичокки. Пичокки вскочил с табуретки, схватившись за меч. На кровати лежал еще один человек, и еще один сидел на табуретке в углу.

— Здравствуй, Фернандо, — миролюбиво сказал Гримальди, — Не узнал?

— Если и узнал, Ламберто, то у тебя на лбу не написано, на чьей ты стороне. Кто там под окнами, что за люди с тобой?

— Ха! Ты видишь, что во дворе отряд кавалерии и все равно хватаешься за оружие?

— Ну да, — Пичокки выдохнул, — Толку-то рвение показывать. Но все-таки, ты с кем и против кого?

— А ты?

— Я за Геную, как обычно. За пациента со сломанной ногой уважаемые люди из Генуи дают сто дукатов. Инквизитору он не нужен, а дознаватель от герцога и декурионов сказал, что доверит мне и пленника и награду, если я буду сам его охранять, помогу довезти и сдать кому надо. То есть, наши в этом деле на одной стороне с местными. А ты за кого?

— За Дорогого Друга, — Гримальди наклонился и шепнул на ухо.

— Точно? Я в его свите сюда приехал, тебя не видел.

— По его прямому поручению. Эти всадники — свита Альфонсо д’Эсте, тоже по его просьбе тут. А я приехал сюда с Оде де Фуа из Монцы.

— Будем считать, что мы на одной стороне. Если только…

— Я на твоего пленника и твою награду не претендую. Сейчас поеду дальше, просто интересно, кого вы тут такого важного поймали.

— Антонио Кокки, — Пичокки шагнул к кровати, — Фехтмейстер из Генуи. Соучастник Рыжей Фурии, которую мы пару недель назад всем городом искали и не нашли. Она как раз в Турин сбежала.

Гримальди внимательно посмотрел на Кокки и без труда опознал его. Тот самый, с соборной площади. Понятно, что жена ревнует его к Рыжей.

— Подтверждаю. Соучастник. Что с ним? Ранен? Спит среди бела дня.

— Вызвал монахов на богословский диспут, — усмехнулся стоявший в дверях Петруччи, — Упал с балкона и сломал ногу. Я так понял, что он зять дона Убальдо, которого называют ночным королем Турина. По идее этот «дон» не мог не знать, что тут разбойничье гнездо. Говорят, что вчера вечером семья дона внезапно сообразила, что тут что-то не так и выступила против ложных монахов как бы на стороне Господа. В итоге глава семьи мертв, его зятя выкинули с балкона. Я уж не знаю, что они на самом деле не поделили, это пусть инквизиция разбирается. Но повода для обвинения в соучастии с разбойниками, которые захватили Сакра-ди-Сан-Мигеле, нет. Это насколько я понял. Подробности спроси у доминиканца. Он тут один ходит из монахов, не ошибешься.

— Не до него. А это кто? — Гримальди посмотрел на человека, сидевшего в углу.

— Еще один сообщник. Алхимик. Тут я подробностей не знаю. Спроси у Мальваузена, это который от властей тут крутится. Сказал, подельник Кокки по другому делу. Попросил и его под стражу взять.

— Ладно. Спасибо, парни, что не стали играть в молчанку. Тут, говорят, были еще всякие сообщники и подельники. Свалили утром, но поедут медленно, с ними та самая Рыжая в мужском седле. Я возьму людей и поскачу в погоню. У них фора почти полдня. Если гнать, то догоню засветло, и к завтрашнему вечеру буду снова здесь.

— Мы, наверное, не дождемся. Найдем телегу, погрузим пациента и уедем.

Про двух дам, которых вчера тут освободил де Круа, Гримальди слышал, но не стал тратить время на них. Филомена сказала, что наступило время сиесты, дамы выпили еще по кружке и улеглись спать. Де Круа с супругой и оруженосцем пойманы и сидят в Ступиниджи. Теперь, чтобы реабилитироваться в глазах старших, надо догнать Рыжую. Ламберто отправил гонца в Ступиниджи, а весь остальной отряд забрал с собой. В аббатстве не оставил никого. Здесь и так есть представители властей. При них двое хороших фехтовальщиков, а охраняют они пациента со сломанной ногой.

Тем не менее, разбойничий притон под видом аббатства это очень значимая новость. И благородные дамы. Поэтому Гримальди и отправил гонца в Ступиниджи. Неизвестно, что расскажет де Круа. Может и ничего. Но кто-то должен приехать сюда, забрать дам и куртуазно сопроводить их в безопасное место. Было бы очень неловко поздороваться с дамами, потратить приличное время на светскую беседу вместо погони и покинуть их в полупустом монастыре. Лучше будет, если дамы его не увидят, а потом к ним приедет хоть сам д’Эсте.

Сам д’Эсте прибыл в Сакра-ди-Сан-Мигеле всего через пару часов после отъезда Гримальди. По пути он встретил гонца и к моменту прибытия уже немного подумал над дальнейшей стратегией.

К этому времени в аббатстве Мальваузен уже сходил в келью Жерара. Еще раз перерыл сложенные там вещи алхимика и никакого золота не нашел. Или Бонакорси раньше нашел и перепрятал? Нет, морда кислая. Как будто он с самого начала уверен, что золота тут нет и не было.

Всю алхимию Мальваузен решил прибрать к рукам. И книги тоже. И всякие субстанции в мешочках и склянках. Этот Симон пусть спасибо скажет, что его добро не останется инквизиции. Судя по книгам, тут можно обвинение и до костра довести. Вдвоем с Бонакорси они сделали несколько ходок и положили все обратно в телегу. В ту самую, генуэзскую.

Отец Доминик в это время исповедал дам. Внимательный дознаватель не торопился, а непросыхающие дамы языки за зубами не держали. Правда, некоторые обстоятельства расследования будут ограничены тайной исповеди. Но главное самому понять, что здесь происходило. Тогда в канву событий можно будет правильно уложить прочие улики, а показания дам, возможно и не потребуются. Тем более, что это дело не потребует суда и приговора. Все обвиняемые мертвы.

После исповеди дамы выставили претензию, что они голодные. А кто в аббатстве старший и за все отвечает? Никак не светские гости, а старшее духовное лицо, даже если таковое лицо одно.

Инквизитор почувствовал себя настолько неловко, что это заметили дамы. И рассмеялись. Священники вообще редко сталкиваются с тем, что над ними смеются. Но обошлось. Оказывается, у дам была служанка Жанна, и они еще перед исповедью отправили ее на кухню.

Жанна готовить не умела. Она же служанка, а не кухарка, и всю жизнь с малых лет жила в замке. Ее много чему учили, но не кухне. Умная девушка сообразила бы, как перевести продукты из сырого вида в съедобный и с голода бы не умерла. Но то, что сгодится на корм прислуге, не пойдет на закуску для госпожи.

К счастью, на кухне Жанна встретила Филомену Кокки. В семье Тестаменто постоянно кто-то попадал под арест, и это не считалось значимой жизненной трагедией. Так, повод поплакать под настроение. Перелом ноги это тоже неприятно, но терпимо. Торопливый и неосторожный Гвидо ломал кости с самого детства, а мудрый Антонио — всего первый раз.

Беды бедами, а детей кормить надо. Да и муж лежит голодный. И стражников со следователем надо подогреть, чтобы были добрее. Получив свободу от Гримальди, Филомена с детьми отправилась на кухню.

Надо сделать что-то быстрое. Вот рис. В котел его с овощами. Вот мука. Будут пироги. С чем? Мяса под рукой нет, рыбы тем более нет, сыр есть. Сыра у монахов полно. Хоть в рис добавляй. Что тут еще найдется? Орехи, мед, сахар. Орехи в рис. И в пирог. А с медом давай сварим всем глинтвейн. А то дамы с утра пьют холодное и простудятся. Жанна, помогай.

Филомена Кокки с детьми осталась в Сакра-ди-Сан-Мигеле в странном статусе. Ламберто Гримальди как благородный человек на прощание заставил Мальваузена и отца Доминика пообещать, что она свободна, и ей не будут препятствовать ни покинуть обитель, ни поговорить с мужем, пока она здесь.

Лошади или телеги у нее не было. Она приехала в карете с Шарлоттой де Круа. Могла бы просто уйти пешком, но куда идти, если дом в Турине сгорел дотла? И первый раз в жизни нельзя опереться на отцовский авторитет, потому что отец мертв, а люди, которые были перед ним в долгу, или тоже погорельцы, или погибли при подавлении бунта. С другой стороны, в Гадюшнике накопилось и таких, которые терпели Филомену только пока был жив дон Убальдо.

Филомена, конечно, забрала кошелек отца. Там бы хватило денег и до Шамбери доехать. Но как жить дальше? Любимый муж мог бы решить вопросы и с деньгами, и с местом жительства, и с недоброжелателями. Но он лежал со сломанной ногой, и при нем неотступно сидел хотя бы один охранник.

Как раз во время обеда приехал еще один отряд всадников, еще больше и богаче, чем только что было с Гримальди. Тоже без флагов и гербов. Встречать его вышли ответственные лица.

Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца назвали только имена, без всех своих титулов. С намеком, что собеседник обязан их знать.

Вообще, мирянам не положено шастать по монастырям как у себя дома. Но разбойники в зоне ответственности светских, а не духовных властей, а если рыцарю угодно спасти даму, то вопросы юрисдикции его в принципе не ограничивают. Где вы видели легенду, чтобы захвативший даму злодей изгнал приехавшего за ней рыцаря, ссылаясь на законодательство? Наоборот, рыцари были достаточно субъектны, чтобы вести свои частные войны хоть с другими рыцарями, хоть с городами, хоть с епископами. Гец фон Берлихинген не даст соврать.

— Где дамы? — спросил герцог Феррары.

— У себя. Я провожу, — ответил отец Доминик.

Он сразу понял, что герцог заберет дам, но это и к лучшему. Все что дамы могли сказать, они уже сказали, а заботиться о пьяных великосветских дамах доминиканцев не учили. Рыцаря же на пути к дамам остановит только пуля в голову. Максимум, чем теоретически мог угрожать отец-инквизитор, это интердиктом. Отлучением от церкви. Но реализовать интердикт не так-то просто, и повод должен быть очень весомый.

Д’Эсте всю дорогу крутил в голове и обсуждал с Франческо Сфорца возможные повороты в ситуации с Сакра-ди-Сан-Мигеле.

Гримальди через гонца доложил, что со выделенным ему отрядом отправился в погоню за Рыжей и Фуггером. Не на Фуггера ли работала Рыжая все это время? Это обстоятельство может отправить в печку все предыдущие версии событий.

Д’Эсте и Сфорца, как мудрые политики, интересовались значимыми новостями, не раз за последнее время встречались с генуэзцами и слышали про загадочную Рыжую, которую обвиняли в нападении на французскую таможню в Генуе и кое-в-чем еще. Также и вооруженный конфликт между Фуггером и Колонной не остался в тайне.

— Здрасте! — наперебой сказали дамы.

Похоже, они пили больше, чем закусывали. Даже не вспомнили, как звали рыцаря, который их освободил, и какие у него были особые приметы. Тем лучше для Дорогого Друга. Героя так просто палачам не сдашь, а отсутствие простого рыцаря, коими Турин набит до упора, никто не заметит. Даже вот двух дам никто не искал, хотя у них здесь родня, потому что и дам в Турине с избытком. Хотя, эти красотки, в отличие от многих других, сразу попадут в центр внимания со своими страданиями и чудесным освобождением.

Пока Благородные Рыцари беседовали в Прекрасными Дамами, Мальваузен в благодарность за вкуснейший обед разрешил Филомене Кокки поговорить с мужем наедине. Попытатся подслушать, но они говорили очень тихо и на воровском жаргоне.

— Что будем делать, Антонио?

— Меня живым не выпустят, а ты беги.

— Не сдавайся. Они пустили погоню за Фуггером. Его точно не рискнут убить, а он тебя выкупит.

— Вряд ли. Они потеряли золота на триста тысяч и не нашли ни монеты и ни одного следа, кроме нас с Симоном.

— Если тебе интересно, то сегодня на горной дороге арестовали де Круа.

— Одного? — встрепенулся Кокки.

— С женой и оруженосцем.

— Гвидо на свободе?

— Да. Прячется где-то тут. Я его тоже покормлю.

— Все надежда не на Фуггера, а на Сансеверино.

— На кого?

— На друга де Круа, который… не буду рассказавать с самого начала. Есть один знатный дворянин. Гранд экюйе Франции и все такое. Сильно помог де Круа по пути и на турнире не притворялся, что они не знакомы. Отправь к нему Гвидо. Скажи, что де Круа в беде.

— Такого, как Гвидо, французский дворянин и слушать не будет. Гвидо же говорить нормально не умеет, через слово по фене ботает. Этикета не знает. И на вид разбойная морда.

— Тогда пусть Гвидо скачет в Тестону и найдет там на постоялом дворе Кармину Ладри.

— Твоя очередная шлюха?

— По мужу она Нидерклаузиц. Жена герра Фредерика.

— А. Тогда ладно.

— Судя по тому, что она окрутила его в первую неделю знакомства, она умная, умеет разговаривать с рыцарями и должна бы дорожить таким мужем. И муж отправил к ней отца Тодта.

— Это еще кто?

— Только не говори, что это моя шлюха.

— Если бы он был бабой, я бы сказала.

— Он семейный священник Нидерклаузицев и де Круа и он умеет убеждать людей. Я надеюсь, что Кармина и Тодт поговорят с Сансеверино, а он освободит де Круа.

— И тебя.

— И меня. Куда посадили де Круа?

— Не знаю.

— Кто его арестовал?

— Ламберто Гримальди. Кажется. Или его сеньор? — Филомена задумалась.

— Узнай.

— Хорошо.

— Я так понял, что меня хотят увезти отсюда сегодня.

— Не знаю.

— В телеге, в которую они все утро таскали какое-то барахло через двор.

— Может быть. Я проверю.

— Сделай так, чтобы они не уехали сегодня.

— Как? Колеса оторвать? Отравить лошадей?

— Доктор Бонакорси, который помогает Мальваузену, на самом деле наш человек. Скажи ему, он придумает.

— Погоди-ка. Но здесь всего трое охранников, из которых один всегда с тобой и алхимиком. Бонакорси и Гвидо смогут уделать остальных двоих?

— Вряд ли. Как можно быстрее узнай, где держат де Круа и отправь Гвидо с запиской.

— Хорошо. Как ты? Стало немножно лучше?

— Может быть, не сдохну. Такого жара как ночью, уже нет.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Филомена вернулась на кухню, подогрела глинтвейн и с кувшином спустилась во двор. Угостила гостей, поулыбалась, повертела задницей стерпела несколько хлопков и щипков.

Сослалась на Ламберто Гримальди и без труда узнала, что всадники относились к свите Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца, которые проживают в замке Ступиниджи. Замок так себе и скорее большой дом, а не замок, но жить можно. В тесноте, но не в обиде.

В самом деле, утром на горной дороге встретили рыцаря с женой и оруженосцем, которые спускались отсюда. С ними еще были две вьючные лошади. Рыцарь на стал сопротивляться превосходящим силам и дал себя сопроводить в Ступиниджи. Но по пути пленные поговорили с сеньором, и сеньор решил, что ему все-таки надо сегодня быть в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Сразу же уехал, а рыцаря посадил под замок где-то наверху. Забавно, рыцарь просил, чтобы его заключили в башню, лишь бы не в подвал.

— А вьюки, которые были на лошадях? — спросила Филомена, — Что рыцарь вез в них?

— Я думал, ты знаешь, — ответил феррарец.

— Кто бы мне показывал. Мне самой интересно.

— Что-то маленькое и тяжелое. Вроде свинца. Внутрь заглядывал только сам сеньор. Он приказал вьюки положить в комнату к пленникам.

— Ну вот так всегда. Сплошные тайны. Хотите пирога с сыром и орехами?

— Тащи!

— Забираем дам и уезжаем сегодня же, — сказал д’Эсте.

— Согласен, — ответил Франческо Сфорца, — Здесь делать нечего. С пленными пусть разбираются светский и духовный дознаватель.

— Бедняжки на радостях упились до положения риз. Говорят, у них тут карета и служанка. Поедем по Виа Францигена. Карета не пройдет по той дороге, по которой мы сюда поднялись.

— Может, мы их просто к себе на коней подсадим?

— Они или свалятся, или заблюют нам и коней, и одежду. Потом, ни к чему сейчас привлекать внимание к Ступиниджи. Дорогой Друг слишком рискует со своим самоуправством.

— Куда их тогда?

— Насколько я знаю местность, под нами долина Валь-де-Суза, а по дороге в Турин — замок Авильяно, принадлежащий савойскому дому. Переночуем в Авильяно, заодно там приведут в порядок наших дам. Завтра передадим несчастных пленниц на попечение гостеприимным хозяевам Савойи.

— Карлу в Монкальери?

— Нет, далеко. Отвезем их к Луизе и Рене в замок Акайя.

— Согласен.

Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца подождали, пока Анна и Беатрис соберутся. За это время послали пажа в Сан-Пьетро, чтобы он нанял возчика для кареты. За пару часов до темноты уехали в сторону упомянутого Авильяно.

Отец Доминик, пока дамы собирались, написал два письма. Первое, с просьбой прислать весь личный состав, он попросил передать на доминиканское подворье. Дело о фальшивом аббатстве открыто, и потребует для начала написания великого множества бумаг, с которыми одному не справиться. Надо обыскать под протокол весь комплекс зданий. Надо допросить под протокол заявляющих о своей непричастности соучастников, которые пока сидят в кладовой. Надо их кормить и стеречь.

Второе письмо он попросил доставить аббату Санта-Мария-ди-Карпиче отцу Августину. Фальшивое аббатство бенедиктинское, а старший из ордена здесь отец Августин. Пусть он посмотрит, что натворили его самозваные братья во Христе, и пусть сам пишет докладную в конгрегацию ордена в Клюни.

После этого отец Доминик отправился в Сан-Пьетро посмотреть, не закончили ли могильщики. Дюжину покойников надо похоронить.