Идеальная пара

Нантакет

На телефон Марти Щербы приходит уведомление из почтового приложения «Инки»: подружка невесты из Мономоя все-таки утонула случайно. По мнению Марти, звучит подозрительно, а к тому же немного разочаровывающе: после побега подозреваемого на пароме «Хай-Лайн», после того как Фезерли Дейл театрально вывели из ресторана «Кроссвиндс» полицейские, оказывается, что девушка утонула случайно?

«Ну-ну», — думает Марти.

Но потом он понимает, что Фезерли Дейл больше не подозревается в убийстве, а значит, у него вновь появился шанс закрутить с ней небольшой роман. Марти не интересует секс на одну ночь, но он был бы не против выпить с Фезерли по бокалу.

Он решает позвонить в участок и спросить у Кейры, отвезли ли Фезерли обратно в аэропорт или доставили в гостиницу на ночь.

— Привет, Кейра, — здоровается Марти, когда она снимает трубку. — Это Марти Щерба. У меня есть к тебе вопрос.

— Привет, Марти, — отвечает она. Лишь звук ее голоса напоминает Марти о том, что он все еще до ужаса влюблен в Кейру. — У меня есть вопрос к тебе. Когда ты наконец пригласишь меня на свидание?

Марти моргает. Телефон в его руке нагревается.

«Фезерли? Да кто она такая?» — думает он.

— Как насчет сегодняшнего вечера? — спрашивает он у Кейры.

Бенджи получает сообщение от Селесты. Она говорит, что закажет такси из больницы.

«Я приеду за тобой!» — пишет Бенджи в ответ.

«Пожалуйста, не надо», — отвечает Селеста.

Появляются три точки, а потом приходит второе сообщение:

По коже Бенджи пробегает колючий жар. Впервые в жизни ему некомфортно в собственном теле. Как бы ему хотелось сейчас перестать быть самим собой. Он больше не хочет быть Уинбери. Очевидно, Селеста все узнала о Мерритт и Теге. У них был роман, у них было что-то — Бенджи не смог заставить себя узнать детали, но он чувствует, что это его отец виноват в смерти Мерритт.

Его собственный отец.

«Ты думаешь, что твоя семья безупречна, — сказала Селеста. — Но ты неправ».

Бенджи встречает Селесту у въезда во двор.

— Мне нужна минутка, Бенджи. Я должна поговорить с родителями, — произносит она, глядя на него пустыми глазами.

— Селеста, в данный момент твои родители не самое важное. Я твой жених. Мы должны были обручиться сегодня.

Она проходит мимо и скрывается в доме. Бенджи заставляет себя остаться на месте. Он не будет бегать за ней, как брошенный щенок.

Вместо этого он идет на кухню и видит, как Томас выкладывает на своей тарелке горку из сэндвичей, картофельного салата и сезонных фруктов — все эти закуски, которые должны были подавать во время предсвадебного фуршета, кейтеринговая компания привезла сегодня днем в соответствии с расписанием. Наконец Томас замечает, что Бенджи пристально смотрит на него.

— Что? Я голоден, а моя жена беременна, и ей нужно есть.

— Это отец виноват? — спрашивает Бенджи самым спокойным голосом, на который он в данный момент способен. — Он ее трахал?

— Кажется, так оно и есть, — равнодушно говорит Томас, а потом замечает, как лицо Бенджи кривится в отвращении. — Ох, Бенни, не будь таким святошей.

«Святошей?» — думает Бенджи. Он верил, что его отец достойный и честный человек, который не станет изменять своей жене с кем-то одного с Бенджи возраста, с кем-то, кто приходится Селесте лучшей подругой. Достаточно ли этого, чтобы считаться святошей?

— Ты об этом знал? — спрашивает Бенджи.

— Не-а, — отвечает Томас. — Но я видел папу в баре отеля «Фор Сизонс» в Нижнем Манхэттене несколько недель назад, и он от меня спрятался. Я догадался, что тут дело нечисто. — Томас моргает. — Теперь я понимаю почему.

Бенджи содрогается. В отеле «Фор Сизонс» в центре города? У них была такая интрижка? Такая, как описывают в романах и фильмах? Томас исчезает в коридоре со своей тарелкой до того, как Бенджи успевает спросить, что сам Томас делал в отеле «Фор Сизонс» в Нижнем Манхэттене.

Он не хочет знать.

Бенджи подходит к столику для почты, стоящему у основания лестницы, чтобы занять время, а когда по звуку определяет, что Селеста вышла из комнаты родителей, несется на второй этаж и ловит ее за мгновение до того, как она заходит в ее/его/их спальню. Его спальню, которую Селеста заняла на время свадебного уик-энда, — спальню, которая должна была стать их спальней в этом доме после свадьбы.

— Селеста.

Она оборачивается.

— Мне надо прилечь.

— Я понимаю, что ты устала, — говорит он, позволяет ей зайти в комнату, входит следом и закрывает дверь.

— Бенджи, — говорит она.

Ее подвенечное платье висит на дверце шкафа — оно вызывает тревожное чувство, словно призрак без головы.

— Ты не выйдешь за меня? — говорит он. — Так ведь? Совсем? Никогда?

— Нет, — отвечает Селеста. — Не выйду. Прости, Бенджи.

Тело Бенджи охватывает онемение. Он кивает, но ему кажется, что его голову кто-то тянет за невидимую нить. Селеста! Он хочет уговорить ее изменить решение. Он хочет объяснить, что она не должна судить его по поступкам его семьи. Он — не его отец. Он — не его брат. Он хороший, правильный человек, и он будет любить ее вечно.

Но Бенджи останавливает себя. Все, что у него есть, ему дали родители: деньги, квартира, образование, привилегии. Отречься от семьи, отказаться от своей безоговорочной любви к ним будет нечестно, и Селеста сразу распознает его ложь. Он принимал свои привилегии как должное двадцать восемь лет, и теперь ему придется смириться со стыдом.

— Что ты будешь делать? — спрашивает он.

— Я не знаю. Возможно, поеду в путешествие. А может, нет.

— Я понимаю, сейчас тебе сложно это представить, — говорит Бенджи, — но однажды ты смиришься с ее смертью. Я не говорю, что ты перестанешь скучать по Мерритт…

— Бенджи, — перебивает его Селеста, и он закрывает рот. Он ведет себя как полный придурок. — Мое решение никак не связано с Мерритт.

— Не связано?

Она качает головой:

— Мое решение связано только со мной.

Она не собирается выходить за него.

Бенджи хотелось бы сказать, что ее признание шокирует его, валит с ног от неожиданности, но это не так.

— Ты перестала заикаться, — говорит он.

Она улыбается, сперва печально, а потом с ноткой облегчения и… триумфа.

— Да. Я знаю.

Бенджи идет к первому коттеджу — ему надо спрятаться, прямо сейчас он не в состоянии разговаривать с родителями, — когда замечает Шутера, шагающего по подъездной дорожке.

Шутер. Бенджи совсем о нем забыл. Забыл о времени. Обо всем забыл. Шутер выглядит так, словно пережил кораблекрушение. На его щеках появилась щетина, голубая рубашка помята и не заправлена в штаны, темно-синий свитер скомкан под мышкой. Шутер пялится в экран телефона с приоткрытым ртом.

— Ты выглядишь даже хуже, чем я себя чувствую. — Бенджи старается говорить шутливым тоном, который обычно приберегает для друга. — Где ты был?

— В полицейском участке, — отвечает Шутер. Следом за Бенджи он заходит в первый коттедж, направляется прямо к холодильнику и откупоривает бутылку пива. — Хочешь?

— Ага, — говорит Бенджи.

— Слушай, мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Пожалуйста, пощади меня, — просит Бенджи. — Я и так сегодня услышал слишком много.

«Пожалуйста, пощади меня. Я и так сегодня услышал слишком много».

Шутер замолкает, чтобы обдумать эти слова. Его наконец выпустили из участка: в конце концов, удерживать его было не за что, кроме препятствования расследованию. Ему выписали штраф на триста долларов, который он оплатил наличными. Вал Глюкстерн предложила подвезти его обратно в Саммерленд, но он сказал, что хочет прогуляться. Нужно было проветрить голову.

Он не был уверен, как много придется объяснять. Возможно, всё. Возможно, ничего. Он очень хотел поговорить с Селестой, но боялся. Он все рассказал полиции, и собственная откровенность казалась ему предательством. Шутер боялся, что Селеста разозлится, но еще больше он боялся, что она будет отрицать, что собиралась сбежать с ним.

Он прошел под самшитовой аркой и ступил на усыпанную белым ракушечником дорожку, по обеим сторонам которой росли гортензии, когда звякнул его телефон. Пришло сообщение с незнакомого номера с кодом 212. Шутер открыл сообщение скорее по привычке, чем из интереса.

В сообщении была фотография Шутера и Селесты, стоящих возле пиццерии. Они не касались друг друга, хотя стояли очень близко — возможно, слишком близко. Шутер нажал на фотографию, чтобы увеличить ее. Селеста смотрела куда-то в направлении камеры, а Шутер смотрел на Селесту, и на его лице замерло выражение неприкрытого желания, тоски и алчной жажды.

Его пробрал холодок. В фотографии скрывалась угроза. Кто-то еще знал об их планах? Кто сделал эту фотографию? Кто ее отправил?

Шутер замер на месте и набрал ответное сообщение:

Но ответа не последовало. Шутер попытался привести мысли в порядок. Код 212 использовался на Манхэттене. И тот, кто прислал это сообщение, прошлой ночью стоял на другой стороне улицы или знал того, кто сделал эту фотографию.

Намерения этого человека ясны, не так ли? Кто-то пытался запугать Шутера. Если эту фотографию отправили Шутеру, то ее наверняка получил и Бенджи. Но Бенджи знал, что Шутер и Селеста пошли за пиццей. Если бы неизвестный шантажист прислал фотографию того, как несколькими минутами позже Шутер и Селеста сидели на лавочке неподалеку от терминала компании «Стимшип», Шутеру было бы гораздо сложнее объясниться с другом.

Окей, хорошо. Если честно, Шутер слишком устал для того, чтобы играть в игры. Он пошел дальше и врезался прямо в Бенджи.

«Пожалуйста, пощади меня. Я и так сегодня услышал слишком много».

— Сегодня утром я сбежал от полиции, — говорит Шутер. — Они хотели допросить меня, но я сказал, что мне нужно в туалет, и вылез из окна.

— Да ты гонишь, — говорит Бенджи.

— Я серьезно.

— Надеюсь, ты сказал полицейским, что не хочешь с ними говорить из-за того, что случилось с твоей матерью.

Шутер делает большой глоток пива. Бенджи — единственный человек, который знает о матери Шутера Кассандре. Она подсела на героин после того, как умер отец Шутера, и однажды, когда Шутер гостил дома, у нее случился передоз. Ему только исполнился двадцать один год, он работал барменом в Джорджтауне и дал Кассандре пятьдесят баксов. Она потратила их на дозу. Следующим утром, когда Шутер проснулся, его мать уже была мертва. И да, он винил в этом себя. Он буквально умолял полицейских округа Майами-Дейд арестовать его, но они слишком часто имели дело с передозами и знали, что винить кого-то, кроме самого несчастного наркомана, нельзя.

— Я пробрался на паром «Хай-Лайн», но они поймали меня, заковали в наручники и привели в участок. Я попросил адвоката. Она сидела со мной, пока я пересказывал события прошлой ночи.

Бенджи едва реагирует на его слова. Он либо не удивлен подобной театральностью Шутера, либо и вовсе его не слушает.

— Они нашли что-то в крови Мерритт, — говорит Бенджи. — Снотворное.

— Серьезно? Как Селеста?

Бенджи вскакивает с дивана.

— Как Селеста? — вскрикивает он. — Ну, давай посмотрим. Она впала в истерику и провела полдня в отделении скорой помощи. И еще она внезапно прозрела. Она не хочет выходить за меня. Совсем. Никогда.

Шутер мгновенно настораживается, несмотря на смертельную усталость. Что Бенджи скажет дальше?

— Она говорит, что ее решение никак не связано со смертью Мерритт. Оно связано с ней самой. Она не хочет выходить за меня — ни в следующем месяце, ни в следующем году, ни на пляже в Арубе, ни в мэрии Истона, штат Пенсильвания. Она не хочет выходить за меня. Когда она планировала сообщить мне об этом? Может, она собиралась бросить меня прямо у алтаря? О, и знаешь, что еще? Угадай. Просто угадай.

Шутер не хочет угадывать, но это и не проблема, потому что Бенджи не ждет от него ответа.

— Она перестала заикаться! Совсем! Она решила, что не выйдет за меня, — и ее дефект речи пропал.

«Она перестала заикаться еще прошлой ночью», — думает Шутер. Если бы Бенджи обратил внимание на невесту, то заметил бы. Встав с лавочки у терминала, они пошли за пиццей, и, когда Шутер спросил у Селесты, что ей заказать, она ответила: «Слайс пиццы с пеперони и корневое пиво, пожалуйста». Ее речь была чиста, как перезвон церковных колоколов летним утром.

— Она говорила что-нибудь еще? — спрашивает Шутер.

Теперь он понимает, что поступил как трус, решив сбежать с Селестой. А все потому, что ему не хотелось быть свидетелем того, как Бенджи прозреет.

— Что-то еще? — кричит Бенджи. — Ей не нужно было ничего больше говорить. Она меня уничтожила.

Он резко отворачивается и швыряет бутылку пива через всю комнату. Она врезается в стену и разлетается на осколки. Бенджи закрывает лицо руками. Он издает глухой всхлип, и Шутер понимает, что его друг плачет.

Шутер Аксли завидовал Бенджамину Уинбери с того самого дня, когда они впервые встретились в первом классе старшей школы Сент-Джордж, и, хотя Шутер всегда желал заполучить что-то — что угодно, — чего не было у Бенджи, сейчас он может вспомнить лишь бесконечную доброту, которую всегда проявлял к нему друг. На следующий день после смерти матери Шутера Бенджи прилетел в Майами, пропустив полугодовой экзамен по экономике в университете. Во время последнего года учебы в Сент-Джордж, когда Шутер был на мели и организовывал нелегальные азартные игры, чтобы покрыть счета, именно Бенджи зазывал одноклассников играть. Бенджи тогда был старостой и мог попасть в неприятности, потерять должность и даже вылететь из школы, но возможность помочь Шутеру заработать достаточно денег, чтобы оплатить учебу в школе, казалась ему важнее.

Бенджи выбрал Шутера своим шафером вместо родного брата.

Бенджи всегда верил в Шутера и продолжает верить сейчас, даже после того, как Шутер был в шаге от того, чтобы украсть у него невесту.

Селеста сделала то, что должна была. Она порвала с Бенджи. Вот что произойдет дальше: Шутер позволит Бенджи смириться с расставанием, он позволит Селесте смириться с потерей Мерритт. Когда пройдет немного времени, Шутер и Селеста смогут быть вместе. Интересно, сколько времени на это понадобится? Шутер по своей натуре был нетерпеливым человеком. Он хочет начать свою новую жизнь с Селестой сегодня.

Он решает сохранить их с Селестой фотографию, сделанную тайком неизвестным отправителем. Фото пришло ему на телефон, как анонимный подарок вселенной; когда Шутер смотрит на фотографию, он вспоминает, что в его жизни наконец появилось что-то, достойное ожидания. Он вспоминает, что она сказала «да».

Шутер встает. Он подходит к Бенджи и крепко его обнимает. Он поддерживает Бенджи, пока тот содрогается от рыданий.

Шутер ничего не говорит.