Моя. По праву истинности

10. Память

Снег хлестал по стеклу, превращая мир за ним в мелькающую белую пелену. Единственной зацепкой, щелкнувшей в памяти болезненной искрой, стала знакомая заправка на самой окраине города. На которой меня нашли десять лет назад. Беспомощную, ничего не помнящую девочку. Сердце упало, застряв где-то в ледяном комке под ребрами. Они везли меня за город.

В душе, и без того изъеденной тревогой, поселился новый, первобытный страх — страх безымянной могилы в заснеженном лесу, где тело твое растает весной вместе со снегом, и никто, никогда не узнает, что с тобой случилось. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь болью заглушить панику.

Но через какое-то время, показавшееся вечностью, мы свернули с главной дороги на ухабистую, занесенную снегом аллею и вскоре остановились перед массивными чугунными воротами.

Они с скрипом открылись, пропустив нас на территорию. Взору открылся мрачный, величественный особняк. Он темным силуэтом вырисовывался среди голых, скрюченных ветвей многовековых деревьев. Казалось, сама природа здесь замерла в тоскливом ожидании. Веяло тоской и пустотой.

Машина заглохла. Меня грубо вытащили за руку, толкнув по обледенелой дорожке к крыльцу. И там, на ступенях, поджидал он. Мужчина в белом парадном пальто. Его фигура, прямая и неумолимая, казалась центром этого ледяного мироздания. Я узнала его, именно он был в то раннее утро возле роддома.

Я оглянулась, оценивая ситуацию с холодной, отчаянной ясностью. Бежать? Куда? Глухой лес, сугробы по пояс, и… оборотни. Шансов не было. Ноль.

— Здравствуй, Агата, — его голос был ровным, вежливым, но в этой вежливости сквозила стальная власть. — Меня зовут Игнат Громов. Я верховный судья Арбитров.

— По какому праву ваши люди похитили меня? — выпалила я, заставляя голос не дрожать, хотя колени предательски подкашивались.

— Вам необходима защита от Альфы Сириуса Бестужева, — ответил он, как будто объявлял погоду.

— Мне не угрожает наследник клана сибирских волков, — попыталась я парировать.

— Он больше не наследник, — поправил меня Громов, и в его глазах мелькнуло что-то острое, колючее. — Сириус Бестужев официально признан главой клана. И нам поступила информация о том, что между вами была… связь.

Он встал во главе клана? Но он так молод… Мысль обжигала каленым железом мозг. Зачем он это сделал? Но сейчас не до него, я за свою жизнь и жизнь моей крошки должна переживать. Ложь пришла на ум мгновенно, отчаянная попытка отгородиться.

— Я у него работала, — сказала я, опустив взгляд, чувствуя, как по спине растекается липкий пот страха.

Сзади послышался низкий, предупреждающий рык. Черт! Язык мой — враг мой! Они же чувствуют ложь!

— Она врет, — прозвучал безжалостный вердикт одного из моих охранников.

— Агата, — голос Громова стал мягче, почти отеческим, но от этого лишь более жутким. — Мы лишь пытаемся вас защитить. Не стоит лгать.

Отчаяние придало мне смелости, горькой и ядовитой.

— Почему я тут? Насколько мне известно, раньше вы так не поступали. Не увозили девушек, за которыми охотятся оборотни.

Он хмыкнул, и его лицо на мгновение исказила странная гримаса.

— Ну что вы, мы заботимся о каждой.

— Вы врете, — выдохнула я, и снова этот проклятый язык опередил разум.

На этот раз он не сдержался. Его лицо нахмурилось, вежливая маска спала, обнажив холодную сталь.

— Войдите в дом, Агата.

— Я никуда не пойду, — упрямо стояла я на месте, чувствуя, как дрожь становится неконтролируемой. — Верните меня туда, откуда взяли. Сегодня приезжает моя мама, и я должна ее встретить.

— Агата, зайдите в дом, — его голос стал тише, но в тысячу раз более опасным. — Или вас заведут туда силой. Вы пробудете тут, пока мы не решим все проблемы с сибирским кланом. Ваша мама взрослая женщина. Справится и без вас.

Больше разговоров не последовало. Охранник сзади грубо схватил меня за руку выше локтя и потащил, как мешок, через высокий порог. Меня проволокли по темному, холодному коридору, пахнущему старой пылью и воском, и втолкнули в небольшую комнату. Дверь с глухим стуком захлопнулась.

Я осталась одна.

Обернувшись, я осмотрела свое новое «убежище». Комнатка была крошечной, с одним узким окном, простой железной кроватью с тощим матрасом и комодом. Скорее всего, когда-то здесь жила прислуга. В фильмах их комнаты так и показывают.

Я подошла к окну, стараясь дышать глубже, чтобы унять панику. За стеклом простирался заброшенный сад. Заснеженные, неухоженные кусты, и в центре — замерзший каменный фонтан, превратившийся в причудливую снежную скульптуру. Было видно, что за территорией давно никто не ухаживает.

Прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь собраться с мыслями. Но вдруг острая, разрывающая боль пронзила череп. Я согнулась пополам, вцепившись пальцами в виски, сдерживая стон. Звон в ушах стал оглушительным, мир поплыл. И сквозь этот хаос, словно сквозь толщу воды, до меня донесся звук. Детский, беззаботный смех.

Выпрямившись и с трудом переводя дыхание, я снова посмотрела в окно. И то, что я увидела, заставило кровь стынуть в жилах.

За окном был не снег и холод. Было лето. Яркое, солнечное. По изумрудно-зеленой, идеально подстриженной лужайке бежал темноволосый парень лет восемнадцати. За ним гнался высокий, крепко сбитый мужчина с ремнем в руке, на лице — комичная гримаса гнева.

— Ну, батя! Я же приехал вовремя! — смеясь, кричал подросток, ловко уворачиваясь. — Подумаешь, чутка перебрал!

Мужчина ускорился, настиг его и отвесил несильный, но меткий шлепок ремнем по заднице. Парень взвизгнул, не от боли, а от возмущения, и метнулся прямо к моему окну. Он ухватился за раму с той стороны. Его лицо было так близко, что я видела веснушки на его носу и озорные искорки в карих глазах.

— Мая! Помоги мне забраться! — его голос звучал так ясно, будто он стоял рядом. — Помоги, пока он не добежал!

Инстинктивно, еще не осознавая полного безумия происходящего, я протянула руку. Но мои пальцы не встретили сопротивления. Они прошли сквозь его руку, словно сквозь холодный туман. Видение дрогнуло, поплыло и в одно мгновение рассыпалось, как дым.

Я стояла, все так же прислонившись к стеклу, и в ушах снова стоял оглушительный звон. За окном лежал все тот же заброшенный, заснеженный сад.

Я схожу с ума.

Эта мысль была не панической, а констатирующей, обреченной. Стресс, беременность, страх — мой разум начал сдавать. Или этот дом… в этом доме было что-то не так. От него веяло тоской и пустотой. Словно стены выли о прошедших временах свою одинокую песню.

Внезапно из-за стены, слева от меня, донесся новый звук. Тихий, но от этого еще более пронзительный. Детский плач. Не капризный, а тот, что бывает от боли или страха. Он был таким живым, таким реальным, что я невольно прижала руку к стене, словно пытаясь утешить невидимого ребенка.

И тут плач перебил испуганный, мужской оглушительный крик. От которого кровь застыла в жилах и по коже побежали ледяные мурашки:

— Мая беги!

Этот крик был таким отчаянным, таким полным ужаса, что я отшатнулась от стены, сердце заколотилось в унисон этому невидимому страданию. Что это за место? Что здесь происходит?

Я осталась стоять посреди комнаты, зажатая между кошмаром за окном и кошмаром по ту сторону стены, чувствуя, как тонкая грань между реальностью и безумием начинает таять, угрожая поглотить меня целиком.