Моя. По праву истинности

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 5

Тишина в солнечной кухне была обманчивой. Она гудела в ушах Селесты низким, тревожным гулом. Привычным звуком ожидания, длившегося двадцать три года.

Механически она перебирала в дуршлаге алую черешню, вода смывала с ягод пыль, оставляя их глянцевыми, как капли крови.

Звук доносившийся из глубины особняка, смесь хныканья и счастливого булькающего смешка вырвал её из оцепенения. Лира. Внучка. Она заставила уголки губ дрогнуть в подобии улыбки.

Она вошла в комнату с камином, неся тарелку, полную рубиновых ягод. Картина, раскинувшаяся перед ней на мгновение остановила её дыхание. Майя, её невестка, с безмятежным выражением на лице, лежала на боку, а рядом, в ореоле белых, подушек копошилась Лира.

Глазёнки цвета грозового неба точь-в-точь отцовские широко распахнулись, следя за движением материнской руки. Майя что-то напевала, и звук был похож на журчание ручья. Это был мир. Целый, светлый мир, который выстроил её сын вопреки всему.

— Наш ангел сегодня благосклонен? — голос Селесты прозвучал тише обычного, почти робко, будто она боялась спугнуть идиллию.

— Она изучает, как лучше потребовать всё и сразу, — улыбнулась Майя. В её глазах светилось глубокое, спокойное счастье истинной, нашедшей своё место.

Селеста опустилась рядом на ковёр, протянула палец, и крошечная ладошка тут же ухватилась за него с удивительной силой. В этот миг, в этой тихой точке вселенской гармонии, её сердце, привыкшее к постоянной, ноющей боли, сжалось от острого, сладкого укола.

Так должно было быть. Всегда.

И тут ветер. Не просто порыв, а рывок, будто сама стихия решила взломать уютную крепость дома. Он ворвался через приоткрытую дверь террасы, завыл в дымоходе, закрутил пеплом в камине. Он принёс с собой запах развороченной земли, размокшей хвои, озоновой свежести грозы. И… нечто ещё.

Запах, который жил в её клеточной памяти. Который кружился в самых сладких снах и от которого она просыпалась с криком в горле. Запах мокрого медвежьего меха, дикого кедра, пробивающегося сквозь чащу, тёплой крови и непокоренной силы. Запах леса. Не того, что за забором, а того, что был внутри него. Запах Мстислава.

Время не просто остановилось. Оно рассыпалось. Стеклянная тарелка выскользнула из парализованных пальцев не со звоном, а с каким-то приглушённым, бессмысленным стуком.

Черешня, яркие, нелепые бусины, покатилась по тёмному дубу. Селеста не видела этого. Весь мир сузился до одного обоняния. И до взгляда, который, предав все законы перспективы, пронзил стену дождя за окном, серебристую пелену ливня, и пригвоздился к тому месту, где заканчивался ухоженный газон и начинался древний, тёмный лес.

Там. На самой границе. Стояла фигура.

Высокая. Неподвижная. Слитая с серым маревом дождя в единое, угрюмое изваяние. Детали размывались, но силуэт… Очертания этих плеч, постав головы, самой позы выжившего зверя — всё это было выжжено в её душе кислотой тоски.

И тогда метка. Серебристая, что он оставил на её шее у озера, которую она с гордостью носила. Метка вспыхнула. По коже пробежала волна жгучего тепла, будто под узором зажгли угольки. Это был физический крик связи, рванувшейся навстречу своему источнику через все преграды.

В груди что-то оборвалось с сухим, болезненным щелчком. Звук, похожий на лопнувшую струну. Рассудок, этот надёжный, ненавистный страж, просто отключился. Не было мыслей. Не было «как», «почему», «возможно ли». Было только слепое, всепоглощающее да.

Она сорвалась с места. Босиком. Вылетела на террасу. Даже не почувствовав, как отталкивается от пола. Ливень хлестнул в лицо ледяными бичами, ослепил. Промокший шелк штанов мгновенно прилип к ногам, мешая движению, но она не замечала. Где-то сзади, будто из-за толстой стеклянной стены, донёсся встревоженный голос Майи. Это не имело значения.

Она бежала. Трава резала ноги, гравий впивался в кожу, грязь хлюпала между пальцев ног. Дождь хлестал её, пропитывая насквозь, выравнивая серебристые волосы в сплошные мокрые нитки. Она бежала, не сводя глаз с той фигуры. И увидела, как фигура дрогнула. Сначала едва заметно, будто вековой дуб качнулся от урагана. Потом резко, стремительно. Он рванулся к ней. Не побежал — ринулся, стирая расстояние огромными, мощными шагами.

Их столкновение было необузданным, лишённым всякой грации. Он поймал её на лету, и сила его бега, сложенная с силой её отчаянного броска, едва не опрокинула их. Но он устоял.

Его руки. Огромные, шершавые, мокрые и горячие даже сквозь ливень обвили её талию, подхватили, вжали в себя с такой силой, что у неё хрустнули рёбра, и воздух с хрипом вырвался из лёгких.

Но на смену ему пришёл его воздух. Его запах, густой, концентрированный, настоящий. Запах выжившего. Запах дома.

Она издала звук, среднее между рыданием и воем, и впилась пальцами в его лицо. В жёсткую щетину, в глубокие, морщины у глаз, в мокрые пряди тёмных волос. Она тянула его лицо к своему, заставляя смотреть, узнавать.

— Сон, — выдохнула она, и слово вышло кровавым пузырём, разорвавшимся на губах. Глаза её пылали, залитые дождём и слезами. — Это сон. Если это сон… я убью того, кто разбудит. Убью.

Он не ответил. Его тёмно-зелёные глаза, такие знакомые и такие незнакомые, вобрали её в себя. В них не было безумия, не было той дикой ярости, с которой он уходил в ночь после боя.

В них была бесконечная, неподъёмная усталость. И под этой усталостью… тихое, неугасимое пламя. Он смотрел на неё, будто пил видом после долгой жажды.

Потом он прикоснулся губами к её губам.

Это не был поцелуй в привычном смысле. Вкус дождя, слёз, её крови от прикушенной губы и его. Тот самый, забытый и вечный вкус. Она ответила с той же немой яростью, вцепившись в него зубами, руками, всем телом, пытаясь впитать, вдавить в себя, сделать частью своей плоти, чтобы уже никогда не потерять.

Он оторвался, тяжело дыша, и, не говоря ни слова. Она для него словно не весила ничего. Он понёс её, прижимая к груди, в глубь леса, под спасительный полог старых кедров, где рёв ливня превращался в глухой, утробный шум. Она не отпускала, приникнув лицом к его шее, к тому месту, где пульсировала жила, и рыдала. Теперь уже беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— Тише, — его голос прорвался сквозь шум дождя и её всхлипы. Он был низким, хриплым, изрядно потрёпанным, но в нём была несокрушимая твёрдость. — Тише, девочка моя. Всё. Я здесь. Я пришёл. Наш сын помог. Привёз.

Сын. Это слово, произнесённое им, ударило в неё с новой силой. Оно связывало разорванные концы времени в тугой узел.

Он нёс её недолго. Вышел на грунтовую дорогу, к новому внедорожнику. Одной рукой открыл дверь, усадил на переднее сиденье. И когда попытался отстраниться, чтобы обойти машину, её руки, будто стальные капканы, вцепились в его мокрую куртку.

— Нет! — её крик был полон животного ужаса. — Нет, нет, нет! Не отпущу! Исчезнешь! Снова исчезнешь!

Он остановился, склонился над ней. Его большие, шершавые ладони накрыли её сжатые кулаки, мягко, но неумолимо разжимая пальцы.

— Я никуда не денусь, Селеста, — сказал он, и каждое слово было обетом. — Я только сяду за руль. Я везу тебя туда, где нам никто не помешает. Там… там я всё расскажу. Сын… он несколько дней назад нашёл меня. Привёз. Арбитр и каратель… они всё вложили в голову. Я в порядке. Я контролирую себя. Я помню и я не покину тебя больше.

Она замерла, всматриваясь в его лицо, искала признаки лжи, безумия. Видела только усталую ясность. Знакомую до слёз, упрямую решимость. Она позволила ему высвободить свои руки. Он прижал её ладони к своим губам, и это простое прикосновение было слаще любого клятвенного заверения.

Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Она не отрывала от него взгляда, изучая каждую деталь, каждое изменение. Морщины — глубокие, как овраги. Седина в волосах. Страшный, тяжёлый шрам на шее, уходящий под воротник. Её пальцы сами потянулись к нему, но она остановила себя, боясь спугнуть хрупкое чудо.

Он ехал молча, уверенно лавируя по размытой лесной дороге. Через несколько минут в просвете между деревьями показался дом. Небольшой, крепкий, пахнущий свежей стружкой и смолой. Новый. Словно недавно поставили...

Он снова вынес её на руках, не дав коснуться земли, и занёс через порог. Дверь захлопнулась, оставаясь снаружи целый мир с его дождём, болью и двадцатилетней разлукой.

Внутри было тепло, сухо и просто. Пахло деревом и пеплом. Он опустил её на медвежью шкуру перед уже топившимся камином и отступил на шаг, давая ей пространство. Но пространства ей не нужно было. Ей нужно было доказательство.

Она поднялась на колени, всё ещё дрожа, и потянулась к нему. Её пальцы тряслись, когда она расстёгивала мокрые пуговицы его куртки, потом — рубашки под ней. Он сидел, позволяя, его грудь тяжело вздымалась. И когда взору открылась его грудь, покрытая старыми шрамами и новыми, она припала к ней губами. Не для страсти. Для подтверждения. Она целовала каждый шрам, каждый след, оставленный временем и болью, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с каплями дождя на его коже.

Его губы нашли её метку. Он прикоснулся к ней языком, а потом… осторожно, вопросительно — клыками. Она вздрогнула, и из её груди вырвался низкий стон. Его руки опустились на её плечи.

— Обнови её, — прошептала она, глядя на него снизу вверх, и в её синих глазах горела мольба и приказ одновременно. — Пожалуйста. Сотри все эти годы. Оставь только сейчас.

Его взгляд был тяжёлым, полным немыслимой нежности и той самой, дикой, животной силы, которая сводила её с ума.

— Это больно, — тихо сказал он.

— Я не боюсь боли. Я боялась тишины. Боялась, что ты никогда…

Он не дал договорить. Одной рукой он откинул её мокрые волосы, обнажив шею. Его пальцы провели по старому серебристому узору, и она почувствовала, как по её коже побежали мурашки. Он наклонился. Его дыхание обожгло кожу. И потом — укус.

Не тот, аккуратный, что оставляют в моменте страсти. А глубокий, яростный, основывающий. Боль ударила, белая и чистая, пронзила её насквозь, сливаясь с болью душевной в один очищающий вихрь.

Она вскрикнула, вцепившись ему в волосы, и почувствовала, как по её шее стекает тёплая струйка крови, а под кожей загорается новый, ослепительно яркий узор, накладываясь на старый, усиливая его. Это была не просто метка. Это была печать. Печать возвращения.

Он оторвался, его губы были окрашены её кровью. В его глазах стояли слёзы.

— Моя, — прохрипел он. — Навсегда. Ничто теперь не разлучит нас. Никто не отнимет тебя.

И тогда рухнули последние плотины. Их соединение было не любовью, не страстью — это было сражение. Сражение с призраками, с годами разлуки, с болью предательства.

Он сорвал с неё мокрый шелк штанов одним резким движением, ткань с треском разошлась по шву. Его ладонь, широкая, шершавая, ещё холодная от дождя шлёпнула её по оголённому бедру, громко, звучно, оставляя на бледной коже алый отпечаток.

Селеста вздрогнула не от боли, от вспышки, пронзившей всё тело, от дикой, первобытной радости обладания и принадлежности.

— Ещё, — выдохнула она, впиваясь пальцами в его плечи, прислонившись лбом к его и прошептала заглянув в глаза. Хрипло, почти рыча. — Докажи.

Мстислав ответил глухим стоном, перевернул её на медвежью шкуру лицом вниз. Одной рукой прижал её лопатки к полу, другой продолжил наносить отчётливые, тяжёлые шлепки. Звонко. Чувствуя, как она все ярче пахнет возбуждением.

Каждый удар отзывался жаркой волной в самой глубине её живота, заставлял выгибаться, стискивать зубы. На коже, всегда скрытой от солнца, расцветали предательские румяные пятна смущения — знаки его права, его возвращения.

Его пальцы вцепились в её серебряные волосы, ещё мокрые и спутанные, намотали пряди на кулак, оттянув голову назад. Боль от натяжения кожи шеи смешалась с пьянящим удовольствием. Он приник губами к её уху, его дыхание обжигало.

— Никто, кроме меня, — прошипел он, и его зубы сомкнулись на мочке её уха, не кусая, но обещая. — Никто не видел тебя такой. Не слышал. Не трогал.

— Только ты, — выдавила она, и это была не капитуляция, а клятва. — Всегда.

Он отпустил волосы, резко перевернул ее на спину. Его взгляд, темно-зеленый и пожирающий, скользнул по ее телу, по алым пятнам на бедрах, по трепещущему животу. Он сорвал её хлипкое кружево одним движение и притянул ткань к носу. Его глаза блаженно закатились.

— Ты как и тогда, пахнешь как самый сладкий мед.

Селеста вспыхнула от слов. Он и тогда это сделал. Своровал её белье. И один дьявол знал, что он потом с ним делал..

Мстислав раздвинул ее ноги своими коленями, удерживая их. Раскрывая. Его руки, тяжелые и горячие, легли на ее внутренние поверхности бедер, пальцы впились в нежную кожу.

— Будешь кричать, — сказал он не как вопрос, а как приговор. — Будешь кричать мое имя, пока не охрипнешь. Пока не заплачешь от бессилия я буду брать тебя. Сотру твой запах и оставлю только наш.

И он опустился между ее ног. Его дыхание обожгло самую сокровенную, дрожащую часть ее. Она замерла, вся превратившись в ожидание. Но он не торопился. Сначала его губы, грубые и обветренные, коснулись внутренней поверхности ее бедра.

Поцелуй, который тут же перешел в укус. Острый, болезненный, оставляющий четкий след. Она вскрикнула, выгнувшись. Он повторил то же с другой стороны, кусая еще сильнее, пока она не застонала, смешивая боль с наслаждением.

Только тогда его язык коснулся ее. Широкий, влажный, неумолимый, он прошелся по всей ее естеству, от самого низа до чувствительного бугорка, на котором остановился, чтобы надавить, провести круги, затем снова скользнуть вниз. Он делал нежно, а потом яростно, вылизывая, посасывая. Его нос упирался в ее лобок, дыхание становилось все более прерывистым, горячим.

Одной рукой он продолжал держать ее бедро, а пальцы другой нашли ее вход. Два пальца вошли в нее без предупреждения, до самой глубины. Она взвыла, вцепившись пальцами в медвежью шкуру под собой. Он двигал ими внутри, находя тот ритм и угол, что сводил ее с ума, а его язык и губы продолжали свою работу снаружи, сосредоточившись теперь на ее клиторе. Жестко, властно, безжалостно.

Она не могла дышать. Мир вращался калейдоскопом удовольствия. Его лицо между ее ног плыло. Она сморгнула слезы от того напряжения и удовольствия что разгоралось огнем внизу живота.

Ее крики становились все громче, бессвязнее. Она звала его.

— Мстислав…. Мстислав! — Рычала как молитву и проклятие одновременно. Он отвечал глухим рычанием, вибрирующим прямо у ее самой чувствительной точки, и пальцы внутри нее изогнулись, нажимая на какое-то особое место.

Ее тело натянулось, как тетива. Оргазм накатил не волной, а обвалом. Сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Она закричала, голос сорвался в хрип, все мышцы свело судорогой, она бешено забилась в его железной хватке, а он не отпускал, продолжая ласкать ее языком и пальцами, пока конвульсии не стали слабее, а крики не перешли в бессильные всхлипы.

Только тогда он поднял голову. Его подбородок и губы блестели ее соками. Он смотрел на нее сверху вниз, его глаза горели триумфальным, диким огнем.

— Первый, — хрипло произнес он. — Из многих. Чтобы ты помнила.

Он медленно вынул пальцы и тяжело опустился рядом, притянул ее ослабевшее, все еще вздрагивающее тело к себе, прижал к груди. Она лежала, беспомощно всхлипывая, волны удовольствия все еще откатывали от нее, оставляя тело слабым и податливым.

Он просто держал ее, проводя огромной ладонью по ее мокрой от пота и дождя спине, давая отдышаться. Но в этой нежности была стальная пружина. Она чувствовала, как его возбуждение твердой громадой давит ей в бедро, как напряжены его мышцы под ее щекой.

И прежде чем она полностью пришла в себя, он перевернул ее обратно на живот. Вздернул бедра, его рука легла на ее ягодицу, еще горячую от шлепков, и он нанес новый. Звучный, влажный от ее же соков. Она вздрогнула, слабый протестный стон застрял у нее в горле. Он шлепнул еще раз, и еще, ритмично, пока ее мягкая плоть не загудела огнем, а она не застонала, впиваясь пальцами в шкуру. Он не давал ей опомниться, не давал отдышаться. Только этот жгучий, унизительный и невыносимо возбуждающий ритм.

Затем его пальцы скользнули прошлись по всей длине ее киски, собрав с нее блестящую влагу. Он поднес мокрые пальцы к ее губам.

— Открой, — приказал он низко, а его другая рука зажала ее запястья над головой. — Попробуй. Какая ты сладкая. Для меня.

Его глаза не оставляли ей выбора. Она, задыхаясь, открыла рот, и он ввел в него два пальца, протерев их о ее язык, о небо, заставив ее почувствовать свой собственный солоновато-медовый вкус. Возбуждение и смущение взорвали ее изнутри. Когда он вынул пальцы, она прохрипела, глядя на него сквозь влажные ресницы:

— Извращенец...

Он усмехнулся. Медленной, хищной, безумно счастливой усмешкой, и припал губами к ее уху. Его шепот обжег, как раскаленный уголь:

— Я пиздец как много с тобой хочу сделать. И там нет ничего приличного. Ну, кроме пышной свадьбы, конечно. Хочу оттрахать тебя в кружевном пеньюаре с подвязкой невесты на ноге.

И прежде чем эти слова успели обжечь ей сознание, он перевернул ее снова на четвереньки. Его руки крепко обхватили ее бедра, большие пальцы впились в разгоряченную, покрасневшую кожу. Он вошел в нее сзади одним долгим, растягивающим, неумолимым движением, заполнив до отказа. Она закричала. От полноты, от боли-наслаждения, от абсолютной невозможности.

И он начал двигаться. Грубо, глубоко, с животной силой, от которой ее тело подавалось вперед с каждым толчком. Его ладони шлепали по ее ягодицам в такт этим яростным движениям. Хлопки сливались со звуком их тел, с ее прерывистыми стонами. Он наклонился над ее спиной, укусил ее за плечо, прямо у основания шеи, сжимая зубами, но не ломая кожу. Еще одна метка. Его дыхание рвалось у ее уха.

— Моя, — рычал он в такт каждому мощному толчку. — Моя навсегда. Моя жена. Моя звезда.

Она не могла ответить, могла только принимать, отдаваясь на волю этого урагана, чувствуя, как внутри нее снова закручивается горячий вихрь. Его руки обхватили ее грудь, пальцы сжали ее соски, причиняя острую, сладкую боль. Он ускорился, его движения стали почти неистовыми. И когда она снова полетела в бездну, с криком, в котором растворилось ее имя, его и двадцать три года тоски, он последовал за ней, издав долгий, сдавленный, победный рев, вливая в нее всю свою боль, всю свою потерю и все обретенное в эту секунду право.

Он не рухнул на нее, а лишь тяжело опустился на колени, притянув ее за собой, спиной к своей груди. Селеста повернув голову к его шее изогнулась и с силой укусила его. Он порывисто втянул воздух в легкие словно не веря. Боясь поверить. Что его волчица его укусила. Пометила. Заявила права на своего истинного.

И только когда кровяная роса огнем на её язык растеклась она разжала челюсть. Он больше не будет ходить не помеченный. Она не допустит односторонней связи. Только вместе. На двоих. Один рай или ад. Плевать.

Они сидели, его руки обвили ее, ладони лежали на ее животе, где теперь пульсировало его семя. Оба дрожали, оба дышали на разрыв. Он прижал губы к ее мокрой от слез и пота щеке.

— Никогда больше, — прошептал он, и это была самая страшная и самая нежная клятва. — Никогда не отпущу. Ты моя. Я твой.

Когда буря утихла, они лежали, сплетённые так тесно, что, казалось, никогда не смогут разделиться. Она прижалась щекой к его груди, слушая бешеный ритм его сердца, постепенно успокаивающийся. Её пальцы снова нашли шрам на его шее.

Он взял её руку, прижал к своим губам.

— Брат, — начал он, и имя прозвучало как плевок. — Он сел сзади. Я был за рулём, ехал к тебе. Я был слаб после боя с твоим отцом, но счастлив. Он сказал тогда если станет плохо, я помогу.. А сам… сзади, подло, без слова… Он надел мне на шею серебряный ошейник. С чёртовой печатью, подавляющей волю. Я даже крикнуть не успел. Боль… и медведь рванул меня изнутри. Прямо за рулём. Мы слетели с дороги. Он выстрелил. Я бежал уже зверем. Слабым. Не мог дать отпор. Только бежать. Прятаться.

Он говорил монотонно, но она чувствовала, как напряжено его тело.

— Потом… годы. Ошейник подавлял разум быстро. Я был то человеком, то зверем, то… ничем. Помнил обрывками. Твоё лицо. Запах. Озеро. Потом меня нашли. Те, кого прислал арбитр Громов. Каратель Борзов. Они сняли эту гадость.Я пару дней не мог в себя придти. Не понимал нихера. Думал, что сдох наконец и отмучился.

Мстислав замолчал, и его горло сжалось.

— Я как Сириуса увидел.. С твоими глазами и… моей яростью в них. Сразу понял, что это наш с тобой сын. Он и рассказал обо всём. Он привёз меня сюда. Дал этот дом. Сказал: «Жди. Она придёт».

Селеста плакала. Беззвучно, её слёзы текли по его груди.

— Я горжусь тобой. Ты не представляешь как сильно. Селеста. Так горд, что у меня нет слов. Прости. Прости, что не пришёл тогда. Что заставил ждать.

Она подняла голову, её лицо было размыто слезами, но глаза сияли.

— Ты пришёл сейчас. Это всё, что имеет значение. Мы… мы потеряли так много времени.

— У нас впереди целая жизнь, — он перебил её, и в его зелёных глазах затеплилась надежда, та самая, что когда-то зажгла в ней бунт. — Мы всё наверстаем. Каждый день. Каждую ночь. Я буду дышать с тобой одним воздухом. У нас еще будут дети и внуки. Мы всё наверстаем, моя звезда. У нас впереди долгие годы.

Она опустила голову ему на грудь, и наконец-то, впервые за двадцать три года, её тело полностью расслабилось. Шторм снаружи стихал. Дождь теперь барабанил по крыше не яростно, а убаюкивающе. Жар камина обнимал их голые тела. Его сердце билось ровно и сильно под её ухом.

Это не был конец истории. Это было начало их второй, настоящей жизни. Жизни, выстраданной, вымоленной, вырванной из пасти судьбы. И она, Селеста Бестужева-Мори, наконец-то перестала ждать.

Она обрела.

Конец.