Моя. По праву истинности

34. Без тебя

Слово «прекрасно» застряло в воздухе, липкое и фальшивое, как не вовремя сорвавшийся комплимент. Роман Елизарович сиял, водя датчиком по моему животу, смазанному холодным гелем. На экране пульсировало маленькое сердечко.

— Просто прекрасно, ваша малышка развивается идеально! Вам осталась половина срока, Агата… ой, простите, Майя, — поправился врач, и его улыбка на мгновение дрогнула, столкнувшись с каменной маской моего лица.

Я кивнула, изобразив на губах подобие ответной улыбки. Да, все было «прекрасно». Идеально. Блестяще. Ровно так, как и должно быть в стерильном, дорогом кабинете частной клиники. Мой неизменный тюремщик в образе телохранителя стоял загораживая вход в кабинет и прожигал врача своими темными глазами.

Ровно сорок пять дней. Полтора месяца этой новой, искусственной жизни. Жизни по расписанию: визит к врачу, поездка в магазин за очередным бесформенным балахоном, который скрывал растущий живот, и немедленное возвращение за высокие, неприступные стены родового поместья Громовых. И над всем этим висела тяжёлая, беззвучная тень Тимофея Борзова.

Он был везде. Молчаливый, неотступный, с глазами цвета промозглой ночи, которые видели всё, но ничего не выдавали.

Тим вёл машину, резко перестраиваясь в потоке, его пальцы впивались в руль до побеления костяшек. Он стоял на пороге кабинета, прислонившись к косяку, неподвижный, как изваяние. Он наблюдал, как я выбирала вещи, которые больше не стесняли, а обволакивали, как саван, моё меняющееся тело. Это не была охрана. Это был надзор высшей пробы. Защита от него. От них. От всего, что дышало именем Бестужев.

Память, коварная и безжалостная, тут же услужливо подкинула кадры того рокового совета. Не скандал. Взрыв. Тихий, сокрушительный, разорвавшийся не звуком, а ледяной тишиной, которая воцарилась после слов отца Златы. Его голос, полный яда и последнего отчаяния, повис в воздухе тяжелым, неоспоримым обвинением..

Гас не кричал. Он говорил. Тихо, отчетливо, отсекая каждое слово, как голову. Столкновение двух сильных мужчин было ужасным. И когда Борзов затолкал меня в машину я попыталась вылезти через другую дверь но сбежать от него не смогла. Он был чертовски быстрым и сильным.

А потом вышла мама с моими вещами и брат как конвоир за ней. В полной тишине мы приехали в особняк и уже там состоялся наш с ним разговор.

Итогом стал месяц охлаждения. Так это назвал Агастус. С холодной, бюрократической чёткостью. До выяснения всех обстоятельств. Потому, что ни я ни Сириус ничего не рассказали. Это только наше дело. Наша проблема. И черт падери нам её решать.

Сириусу Бестужеву было запрещено приближаться ко мне, звонить, писать, дышать в мою сторону. А после его отчаянной, безумной попытки прорваться ко мне через все запреты две недели спустя — жёсткий, железный запрет лег на весь его клан. И месяц обрел новые сроки. Какие? Пока клан Бестужева не согласится на условия выставленные Гасом. Стена. Высокая, глухая, возведенная на фундаменте братской воли и приказа.

— Так, Майя, я вам выписал витамины. Вот рецепт и схема приёма. Жду вас ровно через неделю, — голос врача вернул меня в стерильную реальность кабинета.

Я кивнула, движение было механическим. Соскользнула с кушетки, и живот, уже ощутимо круглый напомнил о себе лёгкой тяжестью. Я натянула мягкую, дорогую кофту, а затем комбинезон для беременных, широкий, удобный. От старых джинс, от всего прежнего, пришлось отказаться. Тело жило своей жизнью, без спроса меняясь, напоминая, что время, вопреки войнам и запретам, неумолимо. Моя маленькая фасолинка подрастала очень быстро.

Мы вышли. Тимофей, как тень, встал сзади. Его присутствие ощущалось не физически, а как постоянный, давящий холодок. Он молча открыл дверь чёрного внедорожника, и я забралась внутрь, в кокон мягкой кожи и тишины.

Дорога назад в поместье была такой же, как всегда: гнетущее молчание, прерываемое лишь рокотом мотора и резкими перестроениями Тима.

Борзов вёл машину с сосредоточенной, почти злой агрессией. После последней поездки в Тайгу, где застрял на неделю в нем что-то поменялось. Сильно. Взгляд его был прикован к дороге, но я видела, как его скулы напрягаются, как прыгает желвак на челюсти. Что-то его бесило.

Что-то, о чём он никогда не скажет. Я смотрела в окно на проплывающий мимо мартовский пейзаж. Грязный снег, сосульки, первые робкие проталины.

Весна.

Где-то там, за стенами выстроенными Гасом. Был Бестужев с которым мы так ничего и не обсудили. Нам не хватило времени сесть и поговорить. Спокойно обсудить все.

Моя вселенная сузилась до размеров этой машины, кабинета врача и чужой, пусть и роскошной, комнаты.

Рядом с особняком снег таял быстрее, обнажая чёрную, жадную до тепла землю. С крыш звенели капли, по дорожкам бежали весёлые, беззаботные ручейки. Я наблюдала за этим буйством жизни со стороны, словно через толстое, небьющееся стекло. Всё это было для кого-то другого. С каждым днем мне становилось все более одиноко. Тихо.

Метка на шее передавала отголоски эмоций Бестужева и со временем я даже начала различать ту тонкую нить его зверя, что была глубоко. Он выл. Выл и рвался ко мне, заставляя сердце выпрыгивать из груди. К нему.

Не смотря на обиду на него, я скучала. Чувствовала как ему до боли хочется меня увидеть и почувствовать. Он тосковал. Как и я.

Комната встретила меня тишиной и прохладой. Я бросила сумку с витаминами на кресло, скинула обувь и рухнула на кровать, уставившись в узор лепнины на потолке.

Усталость была не физической. Она была глубже. В костях, в душе. Усталость от ожидания, от напряжения этой тихой, холодной войны, где я была и разменной монетой, и полем боя, и призом, который никто не спешил забирать. Где все проблемы между нами вытряхнули на всеобщее обозрение как грязное белье из корзины и заставили участвовать в его сортировке.

Мерзко.

Вечером ко мне постучали. А я не нашла в себе даже силы ответить. Просто отлепила себя от кравати и пошла куда позвали.

В столовой за длинным дубовым столом уже сидел Агастус. Рядом с тарелкой лежал отложенный планшет. Он молча указал мне на место напротив. Его лицо в свете тёплого света люстры казалось усталым, а под глазами опять залегли тени.

— Как приём? — спросил он, разливая по тарелкам лёгкий куриный бульон.

— Всё в норме. Врач доволен.

Я вертела ложку в пальцах, наблюдая, как блики скользят по серебру.

— Это хорошо.

Пауза повисла тяжёлым, звенящим полотном. Потом он отложил ложку, сложил пальцы домиком и посмотрел на меня. Взгляд был прямым, острым, лишённым привычной братской мягкости.

— Совет старейшин клана собрался сегодня. Неофициально. Они отказали.

Я перестала вертеть ложку. Воздух в лёгких застыл.

— В чём отказали?

— В утверждении наказания для Бестужева. Единогласно. Сочли требования арбитров… чрезмерными. Подрывающими авторитет главы клана извне.

Горькая, кривая усмешка сама собой исказила мои губы. Ну, конечно. Пятьдесят ударов плетью. Для здорового, сильного оборотня, да ещё альфы, это не наказание, это формальность. Царапины. Синяки, которые сойдут за ночь.

Но Сириус был не просто оборотнем. Он был столпом, молодым, но уже кованым сталью лидером, державшим на коротком поводке гордый и воинственный клан.

Принять публичное, ритуальное унижение за человека, за ту, связь с которой сама по себе вопиющее нарушение их древнего, дремучего закона… Это не просто боль. Это крах.

Признание слабости перед лицом своих же старейшин и враждебных кланов. Если бы запрет на связь с людьми был снят… Но он не снят. Он всё ещё висел между нами, этот невидимый, но прочнейший барьер, сотканный из предрассудков и страха.

— И что теперь? — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Теперь, — Агастус отпил воды, поставил бокал с тихим, точным щелчком, — теперь у них есть выбор. Либо они находят способ убедить меня в искренности своего раскаяния и готовности исправить содеянное. Полностью. Без полумер. Либо… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, что я видела на совете, — …либо эта стена останется навсегда. И ты, сестра, будешь жить здесь. В безопасности. Вдали от него, от его законов, от его мира.

Он сказал это без злости, без пафоса. Просто констатация факта. И от этого стало вдвойне страшно. Потому что я поняла: для Агастуса это перестало быть вопросом мести или даже защиты. Это стало принципом. Делом чести.

Вот только Сириус уже был на грани. На грани безумия. Я ощущала это. И все естество сковывало от осознания того армагеддона который коснется всех нас, когда он потеряет последние крупицы терпения.

Я опустила глаза в тарелку. Бульон остыл, на поверхности застыла жирная плёнка. В животе, под сердцем, тихо шевельнулась наша дочь. Его дочь. Часть того мира, от которого меня так яростно пытались оградить.

Чтобы безлунной ночью в окне своей спальни увидеть большого белого волка. Волка, которому как оказалось я дала имя. А еще… на волков мой брат запрет не ставил.