Моя. По праву истинности

35. Решение

Снег таял на его волосах, превращаясь в холодные, медленные капли, скатывающиеся за воротник кожанки. Сириус не обращал на это внимания. Его взгляд был пустым и остекленевшим, уставленным куда-то вдаль, где за черной стеной леса угадывалось зарево города, в котором ее не было.

Он резко встряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, грубо натянул промокшие штаны и опустился на корточки под раскидистыми, голыми корнями старой сосны. Земля под ними была мерзлой, холод тут же принялся точить кости, но это было лучше, чем тепло салона его машины, припаркованной в десяти шагах. Туда идти не хотелось. Вообще, ничего не хотелось. Кроме одного. Вернуться туда. К ней.

Они сидели вместе совсем недолго. Может, час, может, меньше. Он в облике зверя, огромный белый волк, из шерсти которого подтаял снег и струился пар на холодном воздухе.

И она, его маленькая, беспокойная пташка, закутанная в толстый плед по самые глаза, устроившись между его лапами, под его боком, под его головой. Под его защитой. Ей тут ничего не было страшно.

Он был готов на все. Только бы видеть ее. Только бы чувствовать тепло ее тела через ткань, слышать ровное дыхание и улавливать тот сладкий, невозможный запах. Ее, их ребенка, весны, которая таилась в воздухе.

Он был готов бежать к дому арбитра, даже в самую лютую пургу. Боялся только одного. Что она замерзнет. Что эта безумная, отчаянная авантюра навредит ей или дочери. Что их заметят.

Это был не первый их побег. И если с этим проклятым ультиматумом, в котором он был виноват, ничего не решить — это будет и не последний.

Слава волчьим богам, что она когда-то дала имя моему зверю.

Он злился тогда, до бешенства. «Пушок». «Снежок». Обозвать внутреннего зверя альфы могущественного клана такими дурацкими, домашними кличками… Это было оскорбление. Унижение. Но именно это спасло их сейчас от полной разлуки.

Потому что приказ Агастуса звучал четко. Сириусу Бестужеву запрещено приближаться. Но он ни слова не сказал про Пушка. И пока маленькая, хитрая Майя Громова звала в ночь именно Пушка, зверь внутри него, не ведающий о человеческих законах и приказах, срывался с цепи и мчался на зов своей пары, своей Луны.

Но так больше продолжаться не могло. Зверь изнывал. Он изнывал. По ней. По их дочери, которая росла где-то там, за стенами, невидимая, но ощутимая пульсацией в крови через метку.

Сириус не мог приложить ладони к ее округлившемуся животу. Не мог обнять, вдохнуть запах ее кожи и волос столько, сколько требовала его душа. Его зверь. Не мог охранять ее сон, прижимая к себе, как самое ценное сокровище.

И вина за все это лежала только на нем. Тяжелая, удушающая гиря. Он выяснил за время этой вынужденной разлуки всё. Каждый день ее жизни. Где и кем работала. В чем нуждалась. Что ела. Как мерзла.

Когда пазл сложился в полную, мерзкую картину, он напился в хлам, в одиночку, в своем кабинете. Потом крушил все вокруг. А протрезвев, увидел во сне ее глаза. Полные не боли, которую он причинил, а усталой, бесконечной грусти. И больше не пил.

Теперь только это холодное, трезвое отчаяние, грызущее изнутри.

Сириус ткнулся пальцами в карман, достал смятую пачку. Последняя сигарета. Он встряхнул ее, вытащил, зажал в губах. Зажигалка чиркнула в темноте короткой, ядовито-желтой вспышкой. Он затянулся, глубоко, до хрипа в легких.

Последняя.

Последняя сигарета в этой последней ночи без нее.

Потому что завтра все должно было измениться. Или закончиться.

Агастус Громов был не просто братом его пары. Он был Верховным Арбитром Сибири. И в его руках была не просто личная обида, а закон. Как только ультиматум, дикий и унизительный, был брошен к ногам клана Бестужевых, Сириус понял: пока он не исполнит его, он свою пару не получит. Не увидит. Не прикоснется.

Вот только исполнение упиралось не в него. Оно упиралось в его же клан. В старейшин, для которых публичное наказание альфы, было немыслимым позором.

И, как ни странно, в его мать. Селеста была категорически против. Даже если бы все происходило с глазу на глаз, в кругу своих.

Ты — столп, Сириус. Ты — опора, — говорила она, и в ее глазах горел материнский страх. Она не за клан боялась. За него.

Из мрачных размышлений его вывели шаги. Кто-то тяжело опустился на корточки рядом. Сириус, не поворачивая головы, выдохнул облако едкого дыма.

— Будешь дальше сидеть на мерзлой земле и в будущем клан возглавит твоя дочь.

Голос был низким, насмешливым.

— С чего такие невесёлые мысли посещают твою светлую голову, Леон? — Раздался ещё один голос, и с другой стороны на снег присел Паша.

— Так ты посмотри, как он уселся. Эх, бедная Майя… В таком молодом возрасте уйдёт в монастырь, потому что у кое-кого яйца отмерзли и…

— Леон, завали пасть, — Сириус не повысил голоса, но интонация заставила парня взлохматить волосы и надуться, замолчав.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тающего снега и редкими затяжками.

— Что планируешь делать, альфа? — спросил наконец Паша, доставая свою пачку. Он закурил, и Сириус отметил про себя: Паша уже бросал. Снова начал. Характер Златы, которую тот, дурак, к себе забрал после всего, был хорошо известен. Она ненавидела запах дыма. Хотя и курила сама, но больше для вида. Если Паша снова курит, значит, её острые зубки успели основательно погрызть ему нервы, а может, и не только их.

Сириус знал, что эти двое тайком трахаются. Ему было плевать. Нравится Паше драть эту истеричку? Его дело. Пусть забирает. Паша пускал на неё слюни с самого детства, влюблённый придурок, не видевший никого, кроме своей ядовитой принцессы. Ходили слухи, что и она к нему не равнодушна была, но пока её отец был в силе, девицу готовили исключительно в невесты альфе.

Шаловливые руки Паши сорвали этот цветок первыми. Что парень в ней нашел, Сириус не понимал. Да и не думал об этом.

Его мысли были там, за стеной. Завтра. Завтра он сможет обнять её. Настоящим, человеческим телом, а не шкурой зверя. Вдохнуть её запах, прижать к груди, почувствовать, как их дочь шевелится у него под ладонью. Ему было плевать на всё, что будет после. Никто больше не посмеет сказать ему слово против. Они и так уже наговорили достаточно. Его время ожидания закончилось.

— Завтра, — хрипло произнес Сириус, бросая окурок в снег, где тот с шипением угас. — Всё решится завтра.

Он поднялся, отряхивая с колен налипший снег. Леон и Паша встали следом, их позы выражали готовность. Не к бою. К чему-то более сложному.

Он последний раз взглянул на кромку леса. Скоро он будет рядом.

И ради этого он был готов на всё. Даже на самое немыслимое.

***

Дом встретил его гулкой, спящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине большого зала. Сириус, не зажигая света, скинул промокшую кожанку на пуф около двери.

В слабом отблеске огня он увидел мать. Уснувшую в высоком кожаном кресле у камина. Книга лежала у неё на коленях. Лицо в полумраке казалось усталым и по-человечески уязвимым.

Он сделал шаг, намереваясь пройти мимо наверх, но её веки дрогнули. Она не спала. Или спала слишком чутко. Женщина вскочила с места и уже через мгновение преградила ему путь. В её глазах, отражающих огонь, горело материнское беспокойство.

— Сириус, — её голос был резким шёпотом, режущим тишину. — Что ты задумал?

Он не ответил. Просто обошёл её, направившись к лестнице, чувствуя, как её взгляд впивается ему в спину. Его ноги сами несли его в спальню. В их спальню.

Дверь отворилась с тихим скрипом. Воздух внутри был спёртым, несмотря на уборку. И сквозь запах дорогого мыла, свежей постели и воска для полировки до него донёсся он.

Слабый, едва уловимый, почти стёршийся призрак. Запах. Её. Запах его истинной. И под ним ещё один, тёплый и молочный. Запах их дочери. В последний их раз запах их дочери стал не враждебным. Он не покрывал больше его девочку что бы отпугнуть опасность. Он стал молочным.

Стал тем волшебным ароматом, который имели все беременные от оборотней девушки. Запах материнства. Дети оборотней пахнут молоком до первого оборота.

Они пахнут родителями и молоком. Так говорила его мать когда зашла в комнату и вдохнула запах грустно улыбнувшись.

Сириус замер на пороге, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой и ясной, единственным якорем в этом море тихого безумия.

— Сириус! — Селеста ворвалась в комнату следом, её шёлковый халат шелестел. — Я не позволю! Ты слышишь меня? Я не позволю тебе это сделать!

Он медленно повернулся. В свете лунного света, лившимся из окна, его лицо было похоже на маску из бледного мрамора с двумя пылающими алыми углями вместо глаз.

— То есть мой отец смог… — его голос прозвучал низко, беззвучно, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Он, наследник чужого, враждебного клана, смог выйти один на один в бой чести с твоим отцом. С непобедимым на тот момент Альфой Волков. И победил. Он смог отстоять тебя. Свою пару. А я не могу?

Селеста отпрянула, будто её ударили. Её рука непроизвольно поднялась к горлу, к тому месту, где сияла его метка. Глаза наполнились не слезами, а выжженной болью, что не утихает с годами.

— И где он сейчас? — прошептала она, и её голос внезапно сорвался. — Если бы не этот чёртов бой… он был бы с нами. Если бы мы сбежали тогда, если бы…

— Если бы вы сбежали? — Сириус перебил её, и в его тоне зазвучала ледяная ярость. — Мой отец не был трусом. Он вышел на неравный бой и выиграл своё право. Право быть с тобой. Он не позволил тебе жить в бегах, прятаться и бояться. Он бился за тебя. В моем возрасте с опытным альфой. Он тебя отстоял. А ты… ты предлагаешь мне компромисс? Ждать годами, пока многоуважаемый арбитр «снизойдет» и покажет мне мою же дочь, которая родится, так и не узнав запаха своего отца? Наблюдать, как моя пара, моя Луна, угасает с каждым днём, чувствуя её боль через метку и не имея права даже подойти, чтобы утешить? Это та судьба, которую ты мне желаешь?

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. В нём не было угрозы по отношению к ней. Была лишь сокрушительная, всепоглощающая уверенность.

— Нет… Сынок, конечно нет, я… Я так боюсь за тебя.

— Чего? — Сириус выдохнул, и его плечи слегка опустились, но не от усталости, а от предельного напряжения. — Чего ты боишься? Что я потеряю авторитет на совете? Да плевать мне на их уважение. Я заставлю их бояться. Я заставлю их подчиняться, даже если для этого мне придётся принять сотню ударов кнута на их глазах. Никто не посмеет сказать слово против. А если найдётся смельчак, если кто-то осмелится бросить вызов после этого… — его губы растянулись в оскале, в котором не было ничего человеческого, — …я выйду и вырву этому храбрецу позвоночник через глотку. И все это увидят. И все поймут. Авторитет не даётся. Его берут. И его удерживают. Любой ценой.

Селеста смотрела на него, и лицо медленно менялось. Страх отступал, растворяясь в чём-то другом. В признании. В горьком, болезненном узнавании. Женщина видела перед собой не своего мальчика, а его. Сын говорил его словами. Такого же безумного, такого же безрассудного и такого же неумолимого в своей любви. Той самой любви, что когда-то сожгла её жизнь дотла и оставила после себя лишь пепел воспоминаний и сына.

Селеста опустила голову. Пальцы нервно сжали складки халата, а потом разжались. Когда она снова посмотрела на сына, в глазах была лишь усталая, безоговорочная капитуляция.

— Прости, — прошептала, — прости. Я… я понимаю. Я как никто другой тебя понимаю. — Она выпрямила спину, и в позе появилась железная выправка белой волчицы. Гордой и сильной женщины. — Всё будет сделано. К утру. Старейшины будут здесь. И зал будет готов.

Сириус кивнул, коротко, без слов. Доверия было достаточно. Он повернулся к окну, к темноте, за которой лежал город и дом, где спала его Майя.

Селеста задержалась на мгновение в дверях, её взгляд скользнул по его неподвижной фигуре, по сжатым кулакам.

— Она сильная, твоя девочка, — тихо сказала она уже не как союзник, а как мать. — Сильнее, чем кажется. Как и он был.

И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Сириус остался один. Он подошёл к кровати, провёл рукой по холодной подушке, там, где когда-то лежала её голова. Завтра. Завтра всё изменится. Он сожжёт мосты, разрушит стены, переступит через любые законы — свои и чужие. Ради права дышать этим воздухом, наполненным её запахом, не украдкой, а всегда.

Моя Луна, — пронеслось в его сознании, обращённое к спящей где-то далеко Майе. Завтра я приду за тобой. И больше не отпущу.

От автора: Завтра выходной )