Моя. По праву истинности

22. Одержимый

Мы все сидели за столом, и тягучую, гнетущую тишину разрывало лишь прерывистое, влажное дыхание матери. Она сжимала свою чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели, а фарфор, казалось, вот-вот треснет под давлением.

Обычно такая собранная и твердая, она казалась маленькой, съежившейся и невероятно хрупкой. Я смотрела на бледное, испуганное лицо, и чувствовала, как сердце разрывалось на части. Разрываясь между жалостью к ней, шоком от открывшейся правды и собственным, еще не улегшимся смятением.

— Я знала, — ее голос прозвучал тихо, хрипло, словно сквозь спазм в горле. — Я знала, что когда-нибудь это случится и ты все вспомнишь… В душе, конечно, боялась этого дня… Но он был в любом случае неизбежен…

От этих слов по моему позвоночнику прошел ледяной, скользкий холодок. Что она говорила? Она… знала? Не просто подозревала, а знала?

— О чем ты говоришь, мам? — мой собственный голос прозвучал слабо и потерянно.

Она подняла на меня взгляд, полный такой бездонной тоски и вины, что мне стало физически больно.

— Я, когда молодая была… дура была полная… — она начала, и глаза уставились в пустоту, видя не нас, а давно ушедшее прошлое. — В голове, кроме подружек и тусовок, не было ничего. Учиться не хотела совершенно. Все грезила, как найду себе парня, буду его любить, а он меня, и уеду от отца… Постоянные тусовки привели нас с девочками на самодельный каток за городом… Озеро подмерзло уже, но вода кое-где стояла, и при катании круто получалось брызги из-под коньков выбивать. А рядом коробка с хоккеистами была… Мы покрасоваться, поехали…

Она тяжело, с надрывом вздохнула, снова не в силах смотреть ни на кого.

— Докатались. Мы провалились под лед. И вытащить смогли только меня. Я была единственная, на ком в тот вечер была легкая куртка, которая вниз не потянула…

В комнате повисла пауза. Горькая, нелепая история о глупой юности.

— И к чему этот сопливый рассказ о дурной юности? — зло, с откровенным презрением выплюнул Борзов, откинувшись на спинку стула.

Прежде чем я успела что-то сказать, резкое, твердое движение справа заставило меня вздрогнуть. Рука Сириуса легла мне на ногу, чуть выше колена. Не нежно. Жестко. Властно, фиксируя его на месте. Его большой палец начал медленное, ритмичное движение по внутренней стороне бедра. Жар чувствовался даже сквозь ткань джинс.

И самое ужасное, самое постыдное — от этого простого, почти незаметного касания по телу разливалась волна странного, греющего спокойствия. Оно не заглушало боль и смятение, но дает опору. Яростную, нежеланную, но опору. Он молчал, но его прикосновение говорило громче слов: «Я здесь. Ты не одна». И я, ненавидя себя за эту слабость, позволила этому прикосновению остаться.

— Заткнись, — тихо, но с такой ледяной металлической ноткой, что даже Борзов насупился, сказал Сириус, не глядя на него. Его взгляд был прикован к моей матери.

Мама, будто не слыша ничего, продолжила, и ее голос сорвался в шепот:

— Я выжила… но сильно заболела тогда. И никак не могла поправиться. Ничего не помогало. И отец отвез меня к шаманке… очень далеко это было… в глухом лесу ее старый дом был. И она тогда сказала мне… — мамины глаза наполнились слезами, которые наконец пролились и покатились по щекам. — Что судьба у меня такая… не иметь мне своего ребенка. Но воспитаю чужую дочь. Найденную. И… и отнятую… Сказала, что прошлое найдет мою не кровную но родную…

Она разрыдалась, прикрыв лицо руками. Ее плечи тряслись.

— Я так боялась тебя потерять, Агата… Когда искать тебя начали… я все сбережения отдала, чтобы тебя скрыть…

Мне было ее так жаль, что казалось, сейчас сердце просто разорвется на куски. Вся ее жизнь, ее материнство, ее любовь ко мне — все было построено на страхе. На страхе потерять счастье. Она не была похитителем. Она была такой же жертвой судьбы, как и я.

Я хотела что-то сказать, обнять ее, но слова застряли в горле, сдавленные комом жалости и боли.

И тогда заговорил Агастус. Его голос прозвучал тихо, почти нежно, с искренностью, которой я от него никак не ожидала.

— Благодаря тому, что вы скрыли Майю, она осталась жива. Спасибо вам за это.

Эти простые слова подействовали на маму сильнее любых утешений. Она медленно опустила руки, ее заплаканное, растерянное лицо было обращено к моему брату.

Она смотрела на него, видя неожиданного союзника, человека, который понимал. Она тяжело и рвано вздохнула, пытаясь унять дрожь, и кивнула ему. Коротко, с трудом.

В этом кивке было признание. Признание ее вины и его благодарности. И в разорванном на части мире, в этой тесной кухне, пахнущей чаем и слезами, на мгновение повисло хрупкое, невысказанное перемирие.

А на моем колене по-прежнему лежала его рука — тяжелая, горячая, напоминание о другой правде, другой боли и другой связи, разорвать которую было выше моих сил.

***

Совет собирали в кратчайший срок. А именно — неделя на полные сборы всех членов совета с множества городов. Борзов просил меня с братом переехать в его квартиру под предлогом охраны, но я отказалась. Агастус, посмотрев на меня, тоже.

Мой отказ был обусловлен состоянием мамы. Оно было плохим. Физически и ментально. Она была подавлена, разбита, и я видела, как ее руки трясутся, когда она думает, что я не смотрю.

А брат… брат не хотел выпускать меня из поля зрения. Хоть он и не говорил, но я понимала его страх. Дело было в Бестужеве.

Агастус видел те взгляды, что парень бросал на меня. Жаркие. Темные. Полные звериной одержимости. Они разгоняли кровь по венам, и я пылала, ненавидя себя за эту мгновенную, животную реакцию. Он словно прикасался ко мне, не трогая и пальцем. Клеймил и заявлял права. Игнорировать их было сложно. Они липли к коже. Горели в крови.

В тот день мы больше не разговаривали. Он ушел молча. Но ночью я увидела его около моего дома, на парковке.

Он стоял, облокотившись бедром на своего черного монстра, и курил. В одной футболке на морозе.

Смотрел своими алыми глазами на мое окно, словно мог разглядеть меня в темном мраке кухни. Но я стояла в тени и точно знала, что не увидит.

— Он не отвяжется от тебя, Майя, — тихий голос за спиной заставил меня вздрогнуть, расплескивая воду из стакана на пол.

Мой брат, сонный, стоял в дверях кухни и тихо говорил, смотря пустым взглядом в окно.

— С чего ты так решил? — тихо спросила, ставя стакан на столешницу, и взяв бумажное полотенце, чтобы вытереть капли воды с пола. Не хотела, чтобы кто-нибудь поскользнулся на нашем линолеуме.

— Оборотни ради своих истинных от стаи отказываются. Нарушают правила. Убивают. Отец рассказывал, как один из волков северного клана вырезал целое поселение ради своей истинной. А северные волки считаются самыми мудрыми и неконфликтными. Именно после этой резни белых осталось мало. Он пожалел только женщин и детей. Дело давнее, но он не успокоился, пока не нашел её.

От этой информации мне стало физически плохо. Я кинула взгляд на окно, за которым до сих пор стоял Бестужев, и обняла себя за плечи.

— Ты… уверен? Вон Бранд же… отказался от Лизы.

— И где он теперь? Уже очухаться должен, по идее. Да и я говорил уже, он не сам сделал. Это чья-то работа. Медведи от чужих детей не отказываются, а тут свой медвежонок. Он как придет в себя, запрет ее с ребенком и как помешанный будет охранять. Его инстинкты не позволят ему держаться на расстоянии от истинной.

За Лизу было страшно. И за себя тоже. Мы оказались с ней в хреновом положении.

Брат ушел, а я стояла и смотрела на оборотня, что как каменное изваяние стоял под окном.

Он был там каждую ночь. Днем я видела Пашу и Леона, а иногда там были и другие. Борзов плевался и матерился, зыркая на меня пронзительным темным взглядом. Мама тактично молчала, но рассказать ей было необходимо. Чуть позже. Она еще не отошла от прошлого потрясения.

И чем ближе был совет, тем больше нарастало напряжение в маленькой квартире. Его можно было резать ножом. Казалось, оно искрило. Ситуацию постоянно обострял чертов Борзов своими комментариями. В последнюю ночь он решил ночевать в нашей квартире и расселся в кресле на кухне.

Я, как обычно ночью, мучаясь от жажды, подошла к окну, за которым обнаружила Сириуса. В этот раз он сидел на капоте своей машины в черной толстовке и все так же, не отрывая своего алого взгляда, смотрел.

Я поражалась количеству окурков, выброшенных на снег рядом с его машиной. На днях я выходила в магазин и слышала, как ругается одна из бабушек с соседнего подъезда о том, что молодежь совсем обалдела и не знает, где находится мусорка. Там действительно было очень много остатков нервных клеток Бестужева.

Его мощная фигура, облаченная в черное, сидящая на черном монстре, нагоняла ужас. Как только он начал караулить мои окна, я больше не слышала ни вечных пьяных выходок соседей, ни разу не видела шумных подростков, которые гуляли ночью, наплевав на запреты родителей. Был полный штиль. Тишина за окном. Мне удавалось выспаться…

И еще больше меня поразило то, что сегодня утром Бестужев пришел очень рано и протянул мне пакет. Коричневый крафтовый пакет без опознавательных знаков. Мы стояли с разных сторон, разделенные только порогом моей квартиры.

— Возьми, — тихо прошептал он.

И как только я протянула руку к пакету и взяла его, он засунул руки в карманы и продолжил смотреть. Открыв пакет, я увидела то, от чего у меня буквально потекли слюнки. В пакете был прозрачный пластиковый контейнер. Но даже через плотно закрытую крышку просачивался божественный аромат. Сырой. Теплый. Божественно прекрасный аромат сырого мяса. Мой желудок, протестуя, заурчал, требуя, чтобы я прямо сейчас впилась в сочные, сырые куски. Но я сдержалась, притянув пакет к груди, и, посмотрев на Бестужева, я сказала холодное «спасибо» и захлопнула перед ним дверь.

Пока у меня была возможность находиться от него подальше, я пользовалась ею. Ведь я не знала, когда у этого монстра снесет крышу. Но по его виду и поведению чувствовалось, что осталось недолго. Совсем немного. Крупицы моей свободы, как в песочных часах писчинки, уже заканчивались.

Пока мама спала, я разделалась с куском мяса, чувствуя животное удовлетворение от того, сколько я съела. Я даже икать начала.

Его мрачная одержимость чувствовалась сегодня ярче, чем всегда. Я словно ощущала ее на своей коже, она трепетала в воздухе, и его аура словно накрывала все пространство улицы и нашего дома, настолько она была мрачная и жестокая…

Кто бы мог подумать, что сам альфа могущественного клана будет караулить девушку из неблагополучного района. Вместо того, чтобы проживать свою лучшую жизнь, наслаждаясь деньгами и властью, будет сидеть под окнами ночами. Без возможности даже зайти в квартиру. Нечего ему здесь делать.

Утро застало меня врасплох. Я проснулась на редкость разбитая и помятая, возможно, из-за того, что большую часть ночи я проворочалась, меня пожирали мысли и страх о том, как все пройдет. Сегодня будет совет, на котором все решится.

Я встала, умылась, оделась и вышла на кухню, где меня уже ждали готовые Гас, Тимофей Борзов и нервничающая мама, держащая в руке трость, с которой она теперь ходила.

Ей все еще было тяжело передвигаться самостоятельно, перелом зажил, но отдавался болью, и ей приходилось опираться на трость. Как сказала мама, для того чтобы восстановиться полностью, понадобится еще пару месяцев.

Спустившись вниз, я обнаружила Бестужева, по-прежнему сидящего на капоте своей машины, только вместо сигареты в руках у него были два стакана с кофе. Ароматный, вкусный запах проник в мои ноздри. Парень встал, подошел ко мне и дал мне стаканчик.

— Не стоило, — тихо сказала я, но стакан приняла в руки. Врач разрешил мне пить кофе не чаще чем два раза в день и ни в коем случае не перед сном. Максимум за шесть часов до. Иначе это грозило мне отсутствием этого самого волшебного состояния, в котором я могла спокойно отдохнуть без мыслей, чувств и переживаний. Этого я не хотела, к тому же кофе плохо влияет на ребенка, если его чаще пить.

Тимофей с братом поехали на его машине, а мы с мамой — на машине Бестужева. Я села с ней на заднее сиденье, заметив, как Бестужев бросил на меня мрачный взгляд.

Наверняка он надеялся, что я сяду на переднее сиденье вместе с ним. Но нет. Этого не будет. Руки у мамы были холодные и тряслись. За всю дорогу мы не проронили ни слова.

Я пришла в себя, оторвавшись от своих мыслей, когда мы заехали на территорию.

Особняк Бестужевых я бы узнала из тысячи, ведь я все-таки в нем подрабатывала и видела все его величие снаружи и несколько отдельных комнат внутри. Выйдя из машины, Сириус открыл мне дверь и помог выбраться мне и маме. Мама отстранилась от него испуганно, пошатнувшись, но он не проронил в ее сторону ни слова, лишь губы сжал в жесткую линию.

Следом за нашей машиной на территорию заехала еще несколько. Вскоре большая часть парковки была заставлена агрессивными монстрами разных оттенков, в основном выделялись красные, черные и изредка белые машины. Машины арбитров. По телу проползла дрожь.

— Пойдем, — холодно произнес Бестужев и взял меня за руку.

Я попыталась вырвать свою руку из его стальной хватки, но ничего не получилось.

Позади услышала рваный вздох мамы, и я сжала зубы так крепко, что, кажется, услышала скрежет…

Мы недолго плутали по коридорам, и как только двери перед нами распахнулись, я увидела большой зал со множеством стульев и одним огромным прямоугольным столом. За ним уже сидело множество людей, и все как один обернулись на нас.

Мы заняли свои места. Бестужев оглядел всех и занял почетное место во главе стола. И что самое странное — меня он подвел к месту рядом с ним, с правой стороны, а Гас с моей мамой сели в середине. Я оказалась непозволительно близко.

Отсутствовали только несколько представителей. Оглядев всех из-под полуопущенных ресниц, я поняла. Заметила, что все находящиеся здесь были суровыми, широкоплечими мужчинами. Среди них практически не было молодых.

Глухая тишина. Никто ни с кем не разговаривал.

И вот, когда часы пробили двенадцать, двери в комнату распахнулись, и в зал вошел невысокий мужчина, зеленоглазый брюнет, в обществе высокого охранника. На него обернулись все.

И старый мужчина с пепельными волосами и в белой форме арбитра произнес:

— Господин Мори. А вы умеете произвести впечатление пунктуального человека.

Альфа клана Мори, ничего не ответил, только закатил глаза и прошел на свое место. Его взгляд, полный ненависти, уперся в Бестужева, который проигнорировал его и, встав из-за стола, произнес:

— Мы начинаем совет.