Моя. По праву истинности

41. Верю

Секретарь, пожилая женщина с острым взглядом, выглядывающим из-за очков в тонкой металлической оправе, подняла на меня глаза. Ее взгляд был внимательным, оценивающим. Он скользнул по моему лицу, задержался на пуховике, будто пытаясь угадать скрытую под тканью форму. Потом, словно вспомнив что-то, она медленно, с подчеркнутой неспешностью, перевела взгляд на стенд с объявлениями слева от своего стола.

Мой взгляд автоматически последовал за ее.

И сердце на мгновение провалилось в пустоту.

Упс.

На стенде, среди уведомлений о конференциях был прикреплен обычный лист с фотографиями студентов и инициалами. И я была в этом списке позора. Гордо примостилась среди прогульщиков в списке на отчисление. Правда на прошлой фамилии но ничего.

Я посмотрела прямо на секретаршу, намеренно игнорируя Миру, чье присутствие я чувствовала кожей справа. Женщина за столом смотрела на меня с каменным, ничего не выражающим лицом, ожидая.

– Я документы привезла, – улыбнулась и положила свою папку на стойку.

Секретарь высокомерно, почти презрительно, подняла тонкую бровь.

– Ну, давай, раз принесла, – протянула она, протягивая руку. Ее пальцы, украшенные скромным кольцом, были тощими и цепкими.

Она открыла папку. Первым делом ее взгляд упал на заявление, где в графе «ФИО» теперь стояло «Громова Майя». Ее глаза сузились. Она бросила быстрый, пронзительный взгляд на меня, потом снова на документы.

– Смена фамилии и имени… – прошептала она наконец, и в ее голосе не было прежней ехидности, лишь осторожность. – В честь чего? Просто так поменяли или… замуж вышли?

Я едва не закатила глаза. Какая ей, в сущности, разница? Но правила игры диктовала она.

– Там, на следующей странице, все данные есть, – произнесла я спокойно, даже слегка устало.

Она снова углубилась в чтение. Я воспользовалась паузой. Отошла на шаг, прислонилась к краю стола и просто стояла. Минуту. Две. Десять. Я чувствовала на себе взгляд Миры. Он был тяжелым, полным немых вопросов и того самого старого, затаенного любопытства, которое когда-то было её постоянным спутником. Она не уходила, держа свою папку, прижатую к груди. Ждала, пока секретарь освободится.

Я поймала взгляд секретаря, которая на секунду отвлеклась от бумаг, и четко, без тени сомнения, сказала:

– Мне, пожалуйста, еще нужно оформить академический отпуск. Пока вы с документами разбираетесь, можно начать?

Я не стала смотреть на Миру. Но краем глаза видела, как она слегка вздрогнула, как ее пальцы сжали папку еще крепче. Она стояла первой. Она ждала. А я влезла. Нагло, спокойно, пользуясь тем, что секретарша была уже не уверена, как ко мне относиться.

Я не могла с собой ничего поделать. Мне просто захотелось так.

Женщина помедлила, кивнула. Делать ей было нечего – я уже была здесь, и мои документы лежали на столе.

– Академический отпуск, – повторила она, уже более официальным тоном. – На основании чего?

– На основании беременности, – ответила я просто, и слова прозвучали в тишине комнаты громко и отчетливо.

За спиной я услышала легкий, сдавленный вздох. Мира.

– Справка? – спросила секретарша, уже механически.

Я молча достала из внутреннего кармана папки аккуратный бланк из частной клиники. Отдала. Женщина пробежала глазами, увидела печати, подписи, сроки. Кивнула, на этот раз она была более благосклонна.

– Я подам ваши документы, – сказала, складывая все листы в отдельную папку. – Но процедура займет время. Нужны согласования, подписи декана… Вам позвонят.

– Спасибо, – кивнула я, не выражая ни особой благодарности, ни нетерпения. Просто констатация.

Я повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь ни на секретаршу, ни на Миру. Паша, стоявший у двери, молча отвернулся и вышел в коридор первым, держа дверь для меня.

И только я сделала несколько шагов по пустому, прохладному коридору, за спиной раздались торопливые шаги.

– Агата! Постой!

Я обернулась. Мира, выбежала следом. В душе всколыхнулась память как будто кто -то кинул камень в воду и поползли круги воспоминаний. Мы когда-то делились всем, а потом… Потом жизнь развела нас по разные стороны баррикад, сделанных из молчания, обид непринятия. Она выглядела растерянной, ее лицо было бледным, а в глазах читалась искренняя, щемящая тревога.

– Меня зовут Майя. Майя Громова.

– Я… – она запнулась, ловя дыхание и с испугом смотря на меня. Но быстро пришла в себя – Я хотела извиниться. За… за свой поступок тогда. Я не права была. Совсем. Я… я хочу наладить отношения. Мы же… мы же подруги.

Она произнесла это последнее слово с такой надеждой, что у меня внутри что-то оборвалось. Я смотрела на нее – на эту милую, хрупкую девушку, которая когда-то была моим убежищем, а потом стала частью проблемы. Я видела в ее глазах раскаяние. Искреннее, наверное. Но я также видела пропасть, которую не могла перепрыгнуть.

Эта дружба сломалась. Не из-за одного поступка. Из-за тысячи мелких трещин, недоверия, разных скоростей, с которыми мы неслись по жизни. Мы оказались по разные стороны. У нее брат, его мир, его тень. Клан с которым у Сириуса нет никаких договоренностей. Как бы сейчас не пытались строить мост, он не выдержит первого появления её брата на траектории взгляда моего альфы. Моего мужа.

– Не стоит, Мира. Не надо. У нас у каждой своя жизнь теперь. Свои дороги.

Я видела, как ее лицо дрогнуло, как надежда в глазах погасла, сменившись болью и пониманием. Она кивнула, едва заметно, беззвучно. Слов не было.

Я развернулась и пошла по коридору навстречу Паше, который ждал у выхода. В спину мне больше не сверлили взглядом. Было только эхо моих шагов и тихая, горькая ясность в душе.

Некоторые двери закрываются навсегда. И это не трагедия. Это просто факт.

***

Машина резко остановилась у парадного входа, гравий хрустнул под колесами. Паша, не заглушая мотор, развернулся ко мне на водительском сиденье.

– Мне нужно в гараж. Разберусь, вернусь через пару часов. Ты… – он кивнул в сторону особняка, – не шляйся одна, ладно? Сириус убьет.

– Не буду шляться, – вздохнула я, открывая дверь. – Спасибо, Паш.

Он махнул рукой, уже отводя взгляд на телефон, и машина с рычанием рванула в сторону выезда, оставляя меня одну на пороге.

Тишина после шума двигателя показалась оглушительной. Особняк стоял, огромный и молчаливый, погруженный в сонное послеобеденное спокойствие. Я вошла внутрь, скинула пуховик на резную вешалку и, прислушиваясь к тишине, направилась в сторону кухни.

И почти наткнулась на Селесту.

Она стояла в полутемной гостиной, у огромного камина, в котором тлели последние угли. В руках она держала серебряную рамку с фотографией, но не смотрела на нее. Ее взгляд был устремлен в окно, на серый мартовский лес за территорией. Поза ее, обычно такая прямая и гордая, казалась сломленной, а в уголках глаз, подчеркнутых мягким светом от окна, блестели непролитые слезы. Она была погружена в себя настолько, что не заметила моего приближения.

Она такая… одинокая. Мысль ударила неожиданно и остро. Сильная, прекрасная. Сейчас она выглядела просто уставшей и очень грустной женщиной.

Я кашлянула, тихо. Она вздрогнула, резко повернулась и убрала рамку на полку.

– Майя, ты вернулась. Как в институте?

– Оформила академ.

Наступила неловкая пауза. Воздух был густым от невысказанного. Я посмотрела на ее бледные, сжатые пальцы, на складку печали между бровей, и предложение вырвалось само собой, прежде чем я успела его обдумать.

– Селеста… а давай испечем блинов?

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление, почти растерянность.

– Блинов? – повторила она, как будто услышала слово на неизвестном языке.

– Да. Просто так. Для души. Мне… мне хочется чего-то простого. Домашнего.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом ее губы дрогнули в слабой, но уже более живой улыбке.

– Знаешь, – сказала она, и в ее голосе впервые зазвучала легкая, смущенная нота, – я… я не очень умею готовить. Точнее я не умею. Совсем. У нас готовили всегда повара.

Это признание, такое простое и уязвимое, стерло последние остатки формальности между нами.

– Ничего страшного, – улыбнулась я в ответ. – Я покажу. Это не сложно. И даже… весело.

Мы отправились на кухню. Она достала из шкафов миски, муку, яйца, молоко, с некоторой опаской. Я распоряжалась, объясняя пропорции, и скоро мы обе были по локоть в муке.

Первые два блина, естественно, вышли не очень. Мой порвался при перевороте, ее – прилип и немного подгорел. Мы посмотрели друг на друга над дымящейся сковородой и рассмеялись. Настоящим, легким смехом, который разорвал ледяную пленку грусти в воздухе.

– Катастрофа, – констатировала Селеста, сгребая лопаткой свой неудачный эксперимент.

– Ничего, первый блин всегда комом, – успокоила я ее, наливая новую порцию теста. – Смотри, вот так, плавно…

И пошло-поехало. Скоро на тарелке начала расти стопка золотистых, ажурных блинов. Мы напекли их много, и Селеста, освоив азы, даже начала импровизировать. Одни мы начинили тушеным мясом с луком, другие оставили просто сладкими – для варенья и сметаны.

Работая, мы болтали. Сначала о пустяках – о погоде, о том, как быстро растает снег. Потом разговор как-то сам собой перетек на Сириуса.

– Он был ужасным сладкоежкой, – сказала Селеста, смазывая маслом горячий блин. На ее лице играла нежная, ностальгическая улыбка. – Безумно любил все сладкое. Мне приходилось прятать конфеты, печенье, варенье… Но он все равно находил. Или прислуга его баловала. Не могли устоять перед этим взглядом, знаешь ли. Большие такие глаза, смотрел и все, сердце растаяло.

Она засмеялась, коротко и звонко, вытирая тыльной стороной ладони мучную пыль со щеки.

– И вот однажды он просыпается утром, а у него щеки, как два спелых помидора! Красные, горячие. В мелкую пупырку. Диатез, конечно. Наш доктор чуть не поседел. Пришлось все сладкое убрать под жесткий-жесткий запрет. И тогда мы все чуть не поседели. Я уверена у меня тоже есть седые волосы просто их не видно!

Она помолчала, помешивая мясную начинку, и ее смех стих, сменившись смесью любви, гордости.

– Я тогда поняла, что дипломатия и Сириус это две несовместимые вещи, – произнесла она, и в ее голосе снова задрожали смешливые нотки. Она обернулась ко мне, ее глаза блестели. – Ты не представляешь, что этот поганец вытворил!

Она села на кухонный стул, отложив лопатку, и начала размахивать кухонным полотенцем, уже задыхаясь от смеха.

– Ему было пять лет! Пять! И он… он пошел вон в тот лесок, – она махнула полотенцем в сторону окна, – и полез на дерево! Чтобы добыть себе мед! Потому что если нельзя конфет, значит, надо найти альтернативу! Логично же?

Я слушала, и мое сердце сжималось то от умиления, то от смеха. Я видела это: маленького, упрямого мальчишку с решимым взглядом алых глаз, карабкающегося на высокое дерево.

– Его, конечно, погрызли пчелы, – продолжала Селеста, вытирая уже настоящие, смешные слезинки с ресниц. – А мне пришлось снимать его оттуда. Я тогда в новом платье была, шелковом, очень красивом… и полезла за ним. Мы вернулись… о, боги! – она закатила глаза, но смех не утихал, – грязные, в смоле, и погрызенные! У меня губы распухли, как… как клювы у уток на картинках в журнале по сельскому хозяйству! А у него одна щека вот такая! – она показала размер с небольшой апельсин.

Она сидела, трясясь от беззвучного смеха, облокотившись на стол, и в этот момент она казалась такой счастливой.

Я смотрела на нее и видела. Видела того самого мальчика, который был готов на все на пути к цели. Время шло, он становился взрослее, сильнее, целеустремленнее.

Менялись масштабы: не мед из улья, а любовь женщины, не дерево во дворе, а стена запретов и врагов. Но суть оставалась той же. Если нельзя – он найдет способ. Если преграда – он перелезет, пересилит, сломает. Ради того, что считал своим.

– Он всегда таким был?

Селеста перестала смеяться. Ее взгляд стал мягким, глубоким, полным материнской мудрости, что прощает любую дерзость, потому что видит в ней силу.

– Всегда, – подтвердила она. – И это… это и проклятие, и благословение. С ним никогда не было легко.

Мы допекли последний блин, накрыли на стол в маленькой столовой. Мы ели горячие блины с мясом, поливая их сметаной, потом пробовали сладкие с малиновым вареньем.

***

За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в густые, бархатные тона. Я укуталась в мягкое, тяжелое одеяло, подложив под бок специальную подушку, и почти провалилась в сон, убаюканная сытостью и спокойным вечером.

Почти.

Сквозь дремоту я уловила за окном луч фар, скользнувший по стене, затем тихий рокот мотора, который узнала бы из тысячи. Шаги в прихожей – негромкие, но такие властные и уверенные, что от них по коже пробежали знакомые мурашки, смесь предвкушения и абсолютного спокойствия. Мой альфа вернулся.

Дверь в спальню открылась беззвучно. Он стоял на пороге секунду, силуэт на фоне слабого света из коридора казался огромным, заполняющим все пространство. Потом дверь закрылась, и в комнате воцарилась кромешная тьма.

Я не пошевелилась, притворяясь спящей, просто наблюдая сквозь прикрытые веки. Он скинул куртку, она мягко шлепнулась на кресло. Потом послышался тихий звук расстегивающегося ремня, шелест ткани.

Через пару минут холодок от открытой двери сменился волной тепла и его неповторимого запаха. Глубокого, дикого, чисто мужского. От него между ног сразу становилось влажно и жарко.

Бестужев приподнял край одеяла и нырнул ко мне. Его большое, горячее тело сразу же прижалось к моей спине, идеально повторяя ее изгибы.

– Холодно? – спросил он хриплым шепотом прямо в волосы.

Его рука легла мне на живот привычным, почти ритуальным жестом. Большой палец начал совершать медленные, невесомые круги чуть ниже пупка, будто вырисовывая тайные знаки для нашей дочери, разговаривая с ней на языке прикосновений.

Вторая рука обвила меня за талию, притягивая еще ближе, а губы коснулись обнаженной кожи у основания шеи, прямо у метки. По телу пробежали знакомые, сладкие искры, заставляя меня непроизвольно выгнуться и тихо вздохнуть.

– Как у моих девочек сегодня прошел день? – его голос был низким, густым, как мед, и звучал прямо в ухо, наполняя теплом все внутри.

Он не просто спрашивал. Он впитывал ответ, готовый уловить малейшую ноту усталости, грусти, дискомфорта. Его пальцы скользнули с живота на бедро, нежно поглаживая, а поцелуи на шее стали чуть более настойчивыми, исследующими.

От этих ласковых, властных волн я готова была замурлыкать, как котенок. Все напряжение дня, вся странная грусть от встречи с Мирой растворились в его тепле.

– Хорошо, – прошептала я, уже не в силах притворяться спящей. Я повернулась в его объятиях, оказавшись лицом к лицу в темноте. Мои глаза уже привыкли, и я могла разглядеть смутные очертания его лица, блеск алых зрачков, пристально устремленных на меня. – А как у вас все прошло?

Сириус ухмыльнулся, наклонился и поймал мои губы своими. Это был не жадный, захватнический поцелуй, какими часто бывали его поцелуи. Это было что-то нежное, ласковое, почти благодарное. Долгое, теплое прикосновение, в котором было больше общения, чем страсти.

– Мы узнали важные детали, – сказал он, оторвавшись на сантиметр, его дыхание смешалось с моим. – Но это тебе не интересно будет.

Он снова поцеловал меня, коротко, как бы ставя точку на этой теме. Но я почувствовала легкое напряжение в его руке на моей спине. Он что-то не договаривал. Всегда, когда он пытался что-то слишком грубо отмести, за этим скрывалось нечто большее.

– Самое главное, – продолжил он, и в его голосе зазвучала та самая стальная уверенность, от которой сжималось сердце, – судья снимет чертов запрет.

Радость, острая и ослепительная, как вспышка, ударила мне в грудь. Но тут же, как ледяная вода, нахлынуло сомнение. Он сформулировал это не как надежду, а как факт. Но факт со странной интонацией.

– Но? – тихо выдохнула я, впиваясь взглядом в его тенистое лицо.

Он замолчал. Его палец замер на моей талии. Потом он тяжело, почти раздраженно выдохнул, и это раздражение было направлено не на меня, а на всю ситуацию.

– Но после твоих родов.

Слова повисли в темноте, тяжелые и несправедливые. Я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.

– Какого черта? – прошептала я, и мой голос дрогнул от внезапной досады. – Почему не до? Почему мы должны ждать еще месяцы?

Сириус притянул меня к себе так близко, что наши лбы соприкоснулись. В его глазах я видела не просто решимость, а холодную, расчетливую ярость, которую он сдерживал.

– Общественность, – произнес он отчеканивая, как будто выплевывая мерзкое слово. – Его ход. Он хочет осветить это в прессе. Вывалить, вытряхнуть и обмусолить до последней косточки. Два главных клана Сибири. И у двух альф, истинные пары человеческие женщины.

– Это будет кошмар, – прошептала я, уже видя перед глазами заголовки, кричащие фотографии, толпу с микрофонами у наших ворот. Не для нас. Для Сириуса и Бранда это была бы лишь помеха. Но для Лизы и ее малыша? Для моей мамы?

Сириус ухмыльнулся снова, и на этот раз это был настоящий оскал. В темноте я видела, как обнажаются его зубы, острые клыки немного удлиннились. Он не просто злился. Он был восхищен подлостью замысла, потому что видел в ней вызов, который можно сокрушить.

– Он на это и рассчитывает, – прошипел он, и его губы снова коснулись моего уха, но теперь в этом прикосновении была не нежность, а горячее, яростное обещание. – Наверняка думает, что если общественность встанет на дыбы, возмутится «безнравственностью» и «угрозой», он сможет все вернуть. Под давлением. Создать такой шум, что мы сами отступим, испугавшись скандала.

Его рука легла мне на щеку, заставив посмотреть прямо в его пылающие в темноте глаза.

– Но он не знает все законы. Он играет в свои грязные игры, думая, что законы и общественное мнение – это стены. – Сириус усмехнулся, и в этом звуке была дикая, первобытная уверенность хищника, для которого не существует клеток. – Мы будем бить его его же методами. Только в тысячу раз грязнее, жестче и безжалостнее.

Он говорил, и я слушала, и знала, что каждое его слово – правда. Он не знал слова «невозможно». В его лексиконе были только «препятствие» и «способ его преодоления». И цена его никогда не останавливала. Ради цели он был готов на все. Снести любую преграду. Переломить любую волю. Сжечь любые мосты.

И теперь его целью были мы. Наша семья. Будущее нашей дочери, которая не должна была расти в тени запрета. И будущее всех детей которые смогут появиться на свет благодаря отмене запрета.

Я обняла его за шею, прижалась лицом к его горячей коже у ключицы, вдохнула его запах – запах бури, борьбы и абсолютной, непоколебимой уверенности.

– Я верю тебе, – прошептала я в его кожу. Больше мне нечего было добавить.