Моя. По праву истинности

13 Семья

Он сжимал меня так сильно, словно пытался вобрать в себя, растворить в своем измученном теле. Его объятия были не объятиями родного человека, а актом отчаяния, попыткой ухватиться за призрак из прошлого.

Он сумасшедший. Совсем. Спятил от одиночества и пыток. Он принял меня за ту самую Майю, которую, видимо, очень любил.

— Отпустите, пожалуйста, — попыталась я вырваться, но его хватка лишь усилилась. — Вы меня с кем-то спутали!

— Нет, — его голос прозвучал у меня над ухом с непоколебимой уверенностью. — Это точно ты.

И вдруг он резко замер, его тело напряглось. Он отпустил меня, отшатнулся и резко повернулся к двери, его взгляд стал острым, охотничьим.

— Скорее закрывай дверь.

Сердце упало. Бежать! Сейчас! Я подскочила, готовая рвануть вверх по лестнице, к призрачной свободе, но мой взгляд упал на старый, ржавый крюк, вбитый в стену рядом с камином. На нем висели ключи. Несколько больших, старомодных ключей.

Черт. Это же надо так издеваться. Мысль пронеслась обжигающей волной. Находиться в открытом подвале, и вот тебе — ключи на виду. Психологическая пытка. Надежда, которая всегда у тебя перед носом, но ты не можешь до нее дотянуться. Я посмотрела на массивные цепи, на толстые стальные наручники на его запястьях. Из таких не выбраться.

И тут же, как вспышка, в голове родился новый, безумный план. А если... если я ему помогу? Он сильный. Может, если он будет свободен, он поможет и мне? Мы вдвоем... у нас больше шансов.

Дрожащей рукой я сдернула ключи с крюка. Металл был холодным и шершавым.

— Если... если я дам тебе эти ключи, — прошептала я, поворачиваясь к нему, — ты поможешь мне сбежать отсюда?

Он смотрел на меня, его темные глаза пристально изучали мое лицо.

— Да, — коротко и твердо бросил он. — Как ты вообще тут оказалась? Они знают о тебе что-то?

Я медленно подошла ближе, сжимая ключи в потной ладони так, что металл впивался в кожу. Он ведь может быть преступником. Убийцей. Я могу совершить самую огромную ошибку в своей жизни. Но страх остаться в этом аду в одиночку, отданной на милость Громову и его оборотням, был сильнее. Это решение, пусть и отчаянное, казалось сейчас единственно верным.

Я протянула ему ключи. Он взял их с той же звериной быстротой, но на этот раз его движения были выверенными и точными. Он подобрал нужный ключ, вставил его в замок на наручниках. Щелчок прозвучал оглушительно громко в подвальной тишине. Он повторил действие со второй рукой. Когда тяжелые стальные браслеты с грохотом упали на каменный пол, он замер, закрыл глаза и выдохнул. Выдох был долгим, счастливым, полным блаженства, как у человека, впервые за долгие годы сумевшего распрямить спину.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то новое — ясность, решимость.

— Они спрашивали о тебе что-то? — снова спросил он, вставая и растирая изуродованные запястья.

— Нет, — покачала я головой. — Они сказали, что держат меня из-за того, что за мной охотится оборотень.

— А за тобой охотится оборотень? — он нахмурился и, прихрамывая, сделал шаг ко мне. Только сейчас я поняла, какой он высокий. Почти как Бестужев. Сейчас он был истощен до тени, но если представить его здоровым, накормленным... В нем чувствовалась та же хищная мощь.

— Не думаю, что прям охотится... — смущенно пробормотала я, отводя взгляд. — Нас кое-что связывало в прошлом. Не более.

Не буду говорить, что беременна. Эту тайну не доверю никому. Пока никому.

Он внимательно осмотрел меня с ног до головы, словно сверяя с неким внутренним образцом, и кивнул, словно удовлетворившись ответом. Потом подошел к камину и начал закидывать туда охапку дров, сложенных неподалеку. Я в панике покосилась на дверь.

— Что ты делаешь? Надо бежать!

— Мы не можем, — его голос был спокоен. — Пока не снимем печать — мы останемся в этом подвале.

Он взял одно из поленьев, массивное и сучковатое, и быстрым шагом подошел к двери. Резким, точным движением он просунул его между ручками, надежно зафиксировал выход. Потом вернулся к цепи, все еще болтающейся на стене. Он уперся ногой в стену, схватился за звено и, с коротким усилием, с глухим скрежетом вырвал крепление из камня. Я стояла с открытым ртом, едва не уронив челюсть. Он мог выбраться в любой момент? Но сидел тут? Зачем?

— Почему сразу так не сделал? Ты же мог! — вырвалось у меня.

— Не мог, — он повернул ко мне свои сломанные наручники. Внутренняя их сторона была покрыта сложной гравировкой, которая сейчас тускло поблескивала в свете пламени. — Это печать. Она ограничивает нас. Не только физически. Она глушит силу, привязывает к месту.

— Нас? — не поняла я.

— Тебя и меня, — его взгляд был серьезным.

Он окончательно спятил. Бредит. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, смешанное со страхом.

— Я же сказала, ты путаешь меня с кем-то!

Он скептически поднял бровь, и его пальцы потянулись к вороту его грязной, изорванной рубашки. С сильным рывком он стащил ее с себя, обнажив торс. Ребра выпирали, кожа была бледной и покрытой старыми шрамами, но он откинул длинные черные волосы и повернулся ко мне спиной.

Мое сердце пропустило удар, замерло, а потом пустилось в бешеную скачку, как испуганный заяц. Прямо под его левой лопаткой, в точности как у меня, был шрам. Не просто шрам, а такой же рисунок, такой же след. Грязный. Болезненный.

Пока я стояла в оцепенении, не в силах издать ни звука, он быстро защелкнул освободившиеся наручники на ручках двери, создав дополнительную преграду. Ключи он засунул в карман своих рваных штанов.

— Откуда... откуда он у тебя? — прошептала я, делая шаг к нему.

Он не ответил, сосредоточенно закидывая в камин остальные дрова. Он внимательно осматривал каждое полено, даже принюхивался к нему.

— Его поставили мне тут, чтобы ограничить. Чтобы я не мог использовать свой дар.

— А у меня он тогда...? — я коснулась собственной лопатки сквозь ткань кофты.

— Да, тоже, — он бросил в огонь последнее полено и выпрямился. — Они сделали это здесь. В этом доме.

— Я не понимаю... — голова шла кругом. Слишком много информации, слишком много безумия.

— Ты все вспомнишь, как только я сниму печать, — сказал он тихо, но твердо.

Он подошел к груде хлама в углу и вытащил оттуда длинный железный прут. На его наконечнике была объемная, стилизованная буква «А», окруженная сложным, переплетающимся знаком. Он сунул прут прямо в сердцевину разгорающегося пламени.

Я стояла и не могла поверить в происходящее. Этот незнакомый, дикий мужчина назвал меня чужим именем, и у него был такой же шрам, как у меня. В голове все смешалось — страх, недоверие, и какая-то странная, щемящая надежда.

— Кто я? — тихо спросила я, глядя на его профиль, освещенный огнем.

Он повернул ко мне голову, и его глаза смягчились.

— Моя сестра.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Слезы снова подступили к глазам. Сквозь стиснутые, трясущиеся пальцы я прошептала:

— Но как? Почему ты...?

— Я все расскажу. Только давай сначала снимем печать.

Он вытащил прут из огня. Наконечник раскалился докрасна, от него исходил волнами жар. Он протянул его мне. По моему телу пробежала волна тока, в голове стало глухо, словно кто-то выключил звук. Дальнейшее я делала не по своей воле. Рука сама потянулась и взяла прут. Мною управляла какая-то посторонняя сила, древний инстинкт, который я в себе не подозревала. Я по своей воле никогда.... Никогда бы не смогла приложить раскаленное железо к спине другого человека.

Он повернулся ко мне спиной, указав на шрам.

— Делай. Быстро.

Я зажмурилась и с силой прижала раскаленный знак к его коже. Раздался шипящий звук, и запах паленого дерева заставил меня содрогнуться. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, его тело напряглось от боли, но он не отпрянул.

— Я... я не хотела! Боже! Я тебе... — я отшатнулась, выпуская прут, чувствуя, как меня сейчас вырвет.

— Тихо, тихо! — он обернулся, его лицо было бледным, но он улыбался сквозь боль. Мужчина приобнял меня одной рукой, погладил по волосам. — Снимать ее больно, она не прожигает плоть. Больно только, если в тебе эта дрянь долго. Не переживай. Там даже крови нет.

Я вырвалась из его объятий и посмотрела на спину. Он был прав. Черный, грязный след от шрама исчез. Осталась лишь чистая, бледная кожа. Не было ни ожога, ни крови. В голове не укладывалось, как такое вообще возможно? Пруд был раскалённым докрасна… Но не оставил и следа, даже шрам и тот исчез.

Мы простояли так какое-то время, а я все не могла поверить своим глазам. Я точно видела, как дымилась под моими пальцами его спина, слышала его сдавленный стон, но не было и намека на физическое повреждение.

Он повернулся ко мне, его взгляд был твердым.

— Снимай кофту. Сейчас будем снимать ее с тебя.

Я отступила на шаг, охваченная новой волной страха.

— Может... может, не надо?

Он покачал головой.

— Надо. Это важно. Я один не справлюсь без тебя.

Я посмотрела в его глаза. Настойчивые, полные какой-то безумной надежды. И решилась. Если он прав, то это может быть единственным шансом.

— Я... я беременна, — выдавила я, опустив глаза и сжимая край свитера. — Это навредит ребенку?

Он сжал челюсти. Его взгляд стал пронзительным, он будто пытался заглянуть мне в душу.

— Ребенок от человека?

Я покачала головой, не в силах поднять на него взгляд.

— Нет. Он от оборотня.

Мой вновь обретенный брат тяжело выдохнул.

— Тогда тебе лучше сделать это сейчас. В пепле, который эти ублюдки затолкали нам в раны, был аконит. Твой ребенок может пострадать, если мы не уберем эту гадость.

От этих слов мне стало по-настоящему страшно. Аконит. Яд для оборотней. И он был внутри меня, в моей крови, в крови моего ребенка. Решение было принято.

Дрожащими руками я повернулась к нему спиной, стянула кофту и убрала волосы с шеи и спины. Я зажмурилась, готовясь к агонии.

— Готово, — прошептала я.

Боль была мгновенной и всепоглощающей. Это было ощущение, будто мне на живую плоть вылили раскаленный металл. Белая, ослепляющая вспышка в мозгу. Я чуть не заорала, мое тело выгнулось, и я почувствовала, как теряю равновесие, ноги подкосились. Но боль так же внезапно прекратилась, сменившись странным, пронизывающим холодом. Я почувствовала, как он перехватывает меня за талию, не давая упасть.

Помогая мне надеть кофту обратно, он усадил меня на пол и снова прижал к себе. В моей голове стоял оглушительный шум, как от водопада. А потом... потом будто прорвало плотину.

Картины, звуки, запахи, эмоции — все нахлынуло разом, сокрушительной лавиной. Я вспомнила. Все.

Я вспомнила маму — ее нежные руки и теплую улыбку. Вспомнила папу — его строгие глаза, но всегда добрые, когда он смотрел на нас. Вспомнила своего старшего брата-бездельника и сорванца, который вечно попадал в истории. Вспомнила, как в детстве не могла выговорить его имя «Агастус» и дразнила его «Агат», потому что он вел себя как настоящий гад. Я вспомнила, кем была наша семья. Громовы. Дети верховного судьи Мирослава Громова. В нас текла кровь самых сильных арбитров, и в нас же дремал могучий, страшный дар — дар Судить. Нас с детства готовили к этой ответственности, вдалбливая знания и законы.

И я вспомнила ту ночь. Ночь, когда я потеряла все. Крики. Выстрелы. Плач. Я видела, как падал мой отец, как маму столкнули с лестницы и она больше не встала. Я помнила, как меня саму, маленькую и перепуганную, затащили в этот дом когда я пыталась сбежать. В этот подвал. Меня приковали к стене и неделю пытались заставить снять печать с их лидера — моего дяди, Игната Громова. Они обещали, что если я сниму печать безмолвия, которую отец наложил на него, то меня отпустят к маме и папе и накормят. Они не знали, что я видела, как они их убивали.

В итоге им надоело ждать. Они поставили на мне печать, метку, выжигая мою память и мой дар аконитовым пеплом. Но мой дар боролся. Я не сразу началать терять крупицы себя. Постепенно все важное погружалось в черную пелену сознания.

В ту же ночь в подвал пробрался он. Мой брат. Похудевший, изможденный, с безумием в глазах. Он помог мне бежать, заплатив за это собственной свободой. Он отвлек их, а я, маленькая и перепуганная, уже почти забывшая все выбежала на улицу и бежала, бежала без оглядки, пока не упала без сил на какой-то заправке. И все забыла.

Мои тюремщики, видимо, надеялись, что, потеряв память, я соглашусь, не ведая что творю, соглашусь снять печать с этого ублюдка, освободив его дар. Вот только мой брат оказался быстрее. Его, уже совершеннолетнего, было невозможно заставить с помощью печати потерять память. Он уже вошел в полную силу своего дара. Его можно было ограничить, запереть, пытать, но стереть личность, как сделали со мной, они не могли.

Я подняла взгляд на своего брата, на этого исхудавшего, заросшего человека, который долгие годы провел в этом аду ради того, чтобы я была свободна. И я разревелась, уткнувшись лицом в его грязную, длинную бороду.

— Сколько же ты здесь просидел... — рыдала я. — Взаперти, как собака на цепи...

Он поглаживал меня по спине, его голос был тихим и усталым, но в нем появилась сталь.

— Все будет хорошо, малышка. Мы справимся. Мы сможем отсюда сбежать. Этот дурак Игнат убрал из своего штата всех сильных арбитров и окружил себя оборотнями.Зная, что у меня дар замечатан. Он думал, что ты умерла. Небось не смог узнать тебя теперь. Он боится нас, боится настоящей силы.

Я подумала о том, что он действительно дурак. Он надеялся, что мы никогда не сможем вернуть себе силу и он будет в безопасности под защитой наемных зверей. Но он просчитался.

Я вытерла слезы. Боль ушла, ее сменила холодная, острая решимость. Моему ребенку больше не угрожала опасность от той отравы в моем теле. Одной проблемой стало меньше. Сейчас главное — добраться до дома, до мамы... До женщины, которая вырастила меня. Она, скорее всего, уже дома и сходит с ума от беспокойства. Телефон у меня с собой. Как только поймаю сеть, вызову такси, и мы уедем отсюда как можно дальше. Надо только выбраться из этого леса.

Мы встали. Брат снял наручники с дверных ручек и отодвинул полено. Осторожно, приоткрыв дверь, он прислушался. Тишина. Никого. Мы вышли в коридор. Я вглядывалась в потолок и стены — вроде бы, камер не было. Он схватил меня за руку, и мы, крадучись, как тени, пошли не к парадному выходу, а вглубь дома, к черному ходу.

Он был практически голый. На нем были только рваные, грязные штаны по колено. Он был босиком. На улице стояла зима, морозная и безжалостная. На мне же был только тонкий свитер и лосины, на ногах — кроссовки. Холодно, но пережить можно.

— Ты замерзнешь, — прошептала я, с ужасом глядя на его босые ноги. — У тебя нет вещей!

Он покачал головой, и в его глазах вспыхнул озорной огонек, так знакомый мне из детства.

— Даже если я заболею, это будет херня по сравнению с тем, чем пахнет свобода, малышка.

Я кивнула, сжимая его руку. Мы вышли на задний двор, на мгновение замерли, оглядываясь, и потом, не сговариваясь, рванули в темную чащу леса, что подступала к самой границе участка.

Неслись, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы по колено, спотыкаясь о корни и ветки. За спиной, в доме, вдруг зажегся свет, и через секунду оглушительно завыла сирена, разрывая ночную тишину. Это заставило нас ускориться. Мы влетели в темные, заснеженные дебри, утопая в снегу, и помчались, не оглядываясь, выжимая из себя все соки.

— Сбежали! Держите их! — донеслось сзади.

Я запыхалась, горло горело от нехватки воздуха, ноги отказывались слушаться. Брат быстро выдыхался, его силы, подорванные годами заточения, были на исходе. Но я его не брошу. Я только что обрела его. Схватила его за руку и из последних сил потянула за собой.

Мы бежали дальше, уже почти ничего не соображая от усталости и страха. Впереди, сквозь шум крови в ушах, я начала различать чужие голоса и звук машин. Крики сзади тоже приближались. Неужели нас окружили?

Мы сбили с ног какую-то низкорослую елку, и вдруг совсем рядом, прямо над ухом, раздался хлопок. Выстрел. Черт! Мысли скакали в паническом танце. Горло жгло, ноги были ватными и онемевшими от холода. Казалось, еще немного — и мы рухнем без сил.

И в тот момент, когда надежда уже почти иссякла, я увидела в чаще того, кого не ожидала увидеть совсем.

Бестужев.

Он стоял всего в двадцати метрах от нас, запыхавшийся, его белые волосы были растрепаны, а глаза горели ярко-алым, адским пламенем. Он выглядел так, будто только что сам пробивался с боем через этот лес. Увидев меня, он метнулся вперед.

Плевать. Плевать, что он думает, плевать на нашу прошлую боль. Одна мысль билась в моей опустевшей голове: пусть он мне поможет. Только бы помог. Спасет нас.

Я из последних сил тянула за собой брата, который уже почти не двигался. А потом я заметила за спиной Сириуса множество других фигур — его оборотней. Они шли сюда, окружая нас.

Брат, тяжело дыша, прошептал мне на бегу:

— Это и есть тот оборотень, который охотится за тобой? Не он ли отец твоего ребенка?

Я не успела ничего ответить. Сириус уже был рядом. Он подхватил меня на руки, легко и властно, вырывая мою руку из слабеющей хватки брата. Он впился в меня быстрым, яростным взглядом, осматривая с ног до головы, и потом, дико, по-звериному, втянул носом воздух, улавливая мой запах.

Я даже рот открыть не успела, чтобы что-то сказать, как он резко развернулся, заслонив меня своим телом.

И в тот же миг я услышала новый выстрел. Глухой, влажный. И увидела, как в замедленной съемке с обратной стороны плеча Сириуса, прямо у меня перед лицом, брызнула алая струйка крови.

Пуля попала в него. Он... заслонил меня собой.