Моя. По праву истинности

21. Отверженный

Мыслей не было. Был только жар. Жар, который растекался от каждого его прикосновения, как расплавленный металл, выжигая изнутри всё, кроме животного, первобытного отклика.

Его губы прижались к моим не для поцелуя, а для захвата. Жестоко. Властно. Без права на отказ. И мое тело, предательское и жаждущее, ответило ему тем же, пока где-то в глубине, за толщей этого опьяняющего тумана, кричала крошечная, униженная частичка моего «я». Та, что помнила боль. Помнила, как он швырнул меня на осколки. Как вышвырнул в ночь без объяснений. Как относился как к вещи.

Его руки скользнули под кофту, и кожа под ними вспыхивала, словно от прикосновения раскаленного железа.

Он срывал с меня одежду, и я не сопротивлялась. Я тонула в этом огне. Его жаркий рот обжег грудь, и резкая, сладкая боль от укуса заставила меня выгнуться, издав тихий, постыдный стон. Не звук протеста, а звук капитуляции.

— Какая же ты сладкая, — его голос был хриплым рыком прямо в ухо, обжигая кожу. — Сука… Я сейчас от одного твоего запаха готов кончить.

В этих словах не было нежности. Лишь голод. Звериная констатация факта. И мое тело, проклятое, слабое тело, кричало ему в ответ. Жар пульсировал внизу живота, навязчивая, влажная пустота, которая требовала, умоляла быть заполненной.

Я ненавидела себя. Ненавидела эту слабость, это предательство собственной души.

— Нет… — выдохнула я, но это прозвучало как мольба. — Отпусти…

— Никогда, — он вцепился зубами в шею, в нежное место у ключицы, и мир поплыл. — Ты моя. Не отпущу.

— Нет… не твоя… — я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его, но мои руки беспомощно впились в ткань его футболки, притягивая, а не отталкивая. Противоречие рвало меня на части. Гордость и обида сражались с огнем, что разливался по венам.

— Ты моя. Вся. И ты хочешь меня… я чувствую, какая ты влажная там, — он двинул бедрами, и жесткий шов его джинс с безжалостным, унизительным давлением пришелся точно в пульсирующую точку между ног.

Я всхлипнула, и это был звук окончательного поражения. Сознание затопила волна безумия. Он сорвал с меня кофту, сбросил лифчик.

Холодный воздух на мгновение охладил кожу, но тут же его сменил всепоглощающий жар его ладоней и рта. Его рука расстегнула мои джинсы, грубо дернула молнию.

И в этот миг, сквозь гул крови в ушах и его тяжелое дыхание, я услышала. Сначала — щелчок входной двери. Потом — голос. Тонкий, пронзительный, полный тревоги.

— Агатик? У нас гости?

Словно ушат ледяной воды на голову. Реальность ворвалась в наш душный, грешный мирок и ударила с размаху.

Я застыла, а Сириус, почувствовав мой ступор, лишь сильнее вжал меня в холодную поверхность раковины.

— Отпусти! — прошипела я, обретая наконец крупицу воли. Я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть эту каменную твердыню.

— Нет, — его взгляд пылал алым огнем одержимости. В нем не было ни капли понимания, только слепая, хищная уверенность.

— Отпусти, или закричу, и сюда все сбегутся!

Он усмехнулся, низко, по-звериному.

— Не пойдут. Ты пахнешь так ярко согласием, что нет сомнений, что ты согласна с моими действиями. Ты хочешь меня.

Эта фраза прожгла меня до мозга костей. Он не просто не слышал меня. Он отказывался слышать. Он нашел себе оправдание в моих физиологических реакциях, в этом проклятом «запахе», и пользовался им, как щитом, чтобы игнорировать мои слова, мою волю, мою боль.

Я была для него не человеком, а набором инстинктов, которые можно обмануть, подчинить.

Собрала все остатки сил, всю свою обиду и ярость, и с силой, которой сама от себя не ожидала, оттолкнула его. Он отшатнулся на шаг, удивленный. Я спрыгнула с раковины, дрожащими руками натягивая кофту, стараясь не смотреть на него. Кожа горела, предательски помня его прикосновения.

— Пошел к черту, Бестужев! — голос дрожал, но теперь не от страсти, а от унижения и гнева. — Не смей ко мне прикасаться! Никогда больше!

Он выпрямился во весь свой рост. Его лицо стало маской холодной, опасной ярости.

— Агата, ты моя, и это не изменить. Мы истинные, и будем вместе.

— И ты предлагаешь мне простить тебе все только из-за того, что мы «истинные»? — я горько рассмеялась, и в горле встал ком. Слезы горели на глазах, но я не давала им упасть. — Ты будешь и дальше относиться ко мне как к зверушке, которую можно пнуть, а потом позвать, сунув лакомство? А я буду в страхе за свою жизнь и жизнь ребенка молча терпеть? Просто потому, что так распорядились твои волчьи боги?

Его взгляд стал по-настоящему мрачным. От того, как он на меня посмотрел. Будто оценивая непокорную собственность. По спине пробежал ледяной холод. Это был не взгляд влюбленного. Это был взгляд полный одержимости и власти.

— Такого не повторится. Никогда. Ты не зверушка, а моя истинная, и я все осознал.

— Осознал? — я сделала шаг к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не разрыдаться. — Ты ничего не осознал, Бестужев! Ни-че-го! Ты считаешь, что я — какая-то дура, которой можно нагадить в душу, вышвырнуть на улицу, а потом, сказав одно «прости», залезть к ней в трусы, и она будет млеть от счастья? Ты думаешь, что «истинность» — это индульгенция на все твои ублюдочные поступки? Нет! Такого не будет! Никогда!

Он слушал, и его лицо постепенно застывало, превращаясь в идеальную, прекрасную и бездушную статую. В его алых глазах читалось не раскаяние, а лишь нарастающая, тотальная уверенность в своей правоте. Он не понимал. Он не мог понять.

— Агата, я не отпущу тебя. Ты моя, и будешь моей. Хочешь ты этого или нет, мы будем вместе. И ты простишь меня.

Это был не спор. Это был приговор. Заключение, против которого не было апелляции.

Меня охватил леденящий душу ужас. Не перед его силой, а перед этой слепой, всепоглощающей уверенностью. Он был готов перевернуть весь мир, сломать любые преграды, но не отпустить меня. И я понимала — он сможет. Силы были слишком неравны. Ребенок внутри меня, наша дочь, была его козырем, его правом, его собственностью по законам его мира.

В дверь постучали. Резко, властно.

— Агата? — это был голос Агастуса. Твердый, как сталь, и полный скрытой угрозы. — У тебя все хорошо?

Звук братского голоса стал спасательным кругом. Я отшатнулась от Сириуса, провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь стереть с губ его вкус, с кожи — память о его жарких ладонях.

— Я… я уже выхожу.

Я не смотрела на Сириуса. Не могла. Развернулась и резко дернула дверь. В проеме стоял брат. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему растрепанному виду, по горящим щекам, по лицу, на котором, я знала, читалась смесь страсти, ярости и унижения. Он все понял. Без слов. Его глаза метнули за мою спину. На Сириуса. Молниеносный, убийственный взгляд, полный обещания расплаты.

Я прошла мимо него, не в силах вымолвить ни слова, и направилась на кухню. Ноги были ватными. Сердце бешено колотилось. Мне нужно было дойти до мамы. Сейчас.

Она сидела на краю кресла, зажатая между молчаливым Леоном и мрачным Тимофеем Борзовым. Ее лицо было белым, как бумага, глаза — огромными от страха. Она сжимала в руках краешек своей кофты, и все ее тело, обычно такое уверенное и строгое, съежилось, излучая беспомощность. Это зрелище переломило что-то во мне.

— Агата, — ее голос дрожал, голос женщины, которая прошла через ад и всегда ждала нового. — Объясни мне, что происходит? Кто эти люди? Ты… ты связалась с плохой компанией?

В ее тоне была профессиональная, вымуштрованная настороженность. И безумная, материнская тревога. Она видела в своей жизни всякое, и сейчас ее сердце рисовало самые страшные картины.

Я тяжело выдохнула, подошла и опустилась на колени перед ней, взяв ее ледяные, дрожащие пальцы в свои. Ее руки были такими холодными.

— Мам, — начала я тихо, глядя прямо в ее испуганные, влажные глаза. — Ты не волнуйся.

Я обернулась и указала рукой на Агастуса, который молча стоял в дверном проеме, заслонив собой выход из прихожей, где, я знала, стоял Сириус.

— Вот этот мужчина… — я сделала паузу, глотая воздух, набираясь смелости произнести это вслух, сделать это реальностью. — Это мой брат. Мой старший брат.

Мама заморгала, ее взгляд стал потерянным, отрешенным.

— Не… не может быть…

— Может, — я сжала ее руку крепче, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности. — Мама, я все вспомнила. Все, что было до того, как ты меня нашла.

На ее лице застыла маска неверия, страха и надвигающегося горя. Страха потерять меня. Ее глаза наполнились слезами, и она опустила голову, беззвучно плача. В этот момент она выглядела не как сильная женщина, вырастившая меня, а как испуганный, одинокий человек, у которого отнимают последнюю опору.