Моя. По праву истинности

5. Страх

Я сижу за столом, сглатывая плотный, противный ком слюны. От голода и стыда. В животе урчит так, словно там поселился дикий зверь, разрывающий меня изнутри когтями.

Пакет на столе манит, как магнит. От него исходит божественный, манящий запах сырого мяса, с кровью, с жизнью. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не наброситься на него. Нет. Я дождусь Лизу. Мы поедим вместе. Я не могу позволить себе этой слабости.

Кладу локти на стол, опускаю на них голову. Щеки пылают, сердце колотится где-то в горле, учащенно и громко. Мне ужасно, до тошноты, стыдно.

Стыдно за то, что меня покормил чужой мужчина. Стыдно принимать эту жалость, эту заботу от абсолютно незнакомого оборотня.

Этот мужчина…Он напугал меня тогда в подъезде. Сегодня утром, увидев мой немой, панический взгляд, он тут же отошел на несколько шагов, поднял руки. А потом достал телефон, позвонил и попросил кого-то выйти. Я в этот момент уже готова была бежать, плевать на мокрые ступеньки, я бы сползла по перилам, лишь бы уйти.

Но через минуту дверь открылась, и в коридор вышла… очень беременная девушка. Низенькая, она с трудом переваливалась с ноги на ногу, одной рукой придерживая огромный, тяжелый живот, а другой опираясь о косяк. Она хмуро посмотрела на оборотня, потом перевела взгляд на меня, нахмурилась еще сильнее, громко хлопнула дверью и… Через минуту вышла снова, уже с огромным пакетом в руках. Молча протянула его мне.

Я недоуменно взяла пакет, и в нос ударил божественный запах. Мяса. Свежего, дорогого, того, о котором я сейчас могу только мечтать.

— Я не могу это принять, — прошептала я, заливаясь краской, и протянула пакет обратно. — Заберите, пожалуйста.

Она уперла руки в боки, и ее лицо, и без того нахмуренное, исказилось гримасой раздражения.

— Можешь.

— Нет, это очень дорого… — я снова попыталась впихнуть пакет ей в руки, но она отшатнулась, как от огня.

— Я за это с тебя денег не прошу! Бери, кому говорю! — ее голос сорвался на визгливую, уставшую ноту. — И забудь про свою гордость! Она беременной женщине не лучший помощник!

И тут я увидела, как ее губы задрожали, а из глаз брызнули слезы. Она стала грубо вытирать их кулаками, по-детски, бессильно. Оборотень, стоявший поодаль, молча подошел, прижал ее лицо к своему плечу, погладил по волосам и чмокнул в макушку.

— Возьмите пакет, пожалуйста, — тихо сказал он, глядя на меня. — Не обращайте внимания, что она так… грубо. Ей скоро рожать, и она очень нервничает. Но она права. Вам это нужно.

Я потерянно смотрела на него, потом на плачущую женщину, потом снова на пакет. Мои пальцы сами сжались вокруг него, прижимая к груди, как ценную добычу.

— А как же вы? — прошептала я.

Он улыбнулся, и в его глазах не было ни капли насмешки, только усталая доброта.

— У нас есть еще. К тому же, сегодня я зайду и куплю. А вы, пожалуйста, ешьте. И завтра я жду вас у себя в клинике, на бесплатный осмотр. «Лунная соната». В городе она одна. Приходите, я не возьму с вас денег.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Благодарность, дикая, всепоглощающая, смешалась со жгучим, унизительным стыдом. Я повернулась и почти бегом бросилась в каморку со швабрами, захлопнув за собой дверь. И только тогда разрешила себе расплакаться. Тихими, удушающими рыданиями, вжимаясь лицом в ладони, чтобы никто не услышал.

Меня кормит чужой мужчина. Совершенно чужой. Но он был прав, черт возьми. Мне нужны были силы. А столько мяса… я бы себе никогда не позволила. Это огромные, неподъемные для меня деньги. Мясники драли за него втридорога. Один килограмм стоил несколько тысяч рублей. А в пакете было… много.

И ведь есть же на свете добрые оборотни. Я поняла это, только когда вспомнила — в клинику «Лунная соната» ходит Лиза. Она отдавала за анализы и осмотры последние деньги, и то ей сделали огромную скидку. Брали всего ничего от того, что платили другие.

Там, по ее словам, было много оборотней с человеческими женщинами. И на них никто не косился. Все молчали. Потому что найти свою Пару… это дороже любых законов. Вторая половинка. Частичка души. И если ею оказался человек, многие не могли противиться выбору судьбы, особенно когда на кону — ребенок.

Но видимо, не для Бестужева.

Я опускаю руку на свой живот, на едва заметную, но уже упругую округлость. Маленький. Беззащитный.

Бестужеву не нужна была ни я, ни наш общий малыш. Если бы он знал… он бы не поверил, что этот ребенок его. Ведь он так легко, играючи, поверил в измену. Словно совсем не знал меня. Словно все те дни, недели, когда мы были рядом, когда я вверила ему себя по кусочкам, ничего не значили.

Он вышвырнул ключи от моего сердца и меня заодно. И я ненавижу его за это. Ненавижу так сильно, что аж тошнит. Потому что в глубине души, под всеми слоями обиды и злости, мне до сих пор дико больно. Больно от того, что я его полюбила. И люблю до сих пор. И за это я ненавижу его сильнее всего. За то, что он врос в меня корнями, и вырвать его — значит искалечить себя до конца.

Он забрал с собой целый кусок моей души, оставив лишь жалкий, окровавленный огрызок. И что я скажу своему ребенку, когда он подрастет? «Твой папа — космонавт»? Не могу же я сказать правду: «Мы с тобой оказались просто не нужны ему». Наверное, придется врать. Говорить, что папа его очень любит, но он где-то далеко и решает важные проблемы.

Проблемы, которые оказались важнее собственного ребенка.

В носу щиплет, из глаз снова катятся предательские слезы. Я вытираю их рукавом старого свитера, и в этот момент слышу:

— Агата? Ну ты чего? Чего же ты плачешь? Надо было кушать без меня!

Лиза заходит на кухню, ее лицо бледное и осунувшееся. Она аккуратно, с трудом опускается на стул, обеими руками придерживая живот. Кажется, за ночь он стал еще больше. Совсем скоро настанет тот час.

Я молча киваю, достаю тарелки, вскрываю пакет. Лиза тяжело поднимается и достает несколько контейнеров, начинает протирать их полотенцем. Мы молча режем мясо. Оно темное, сочное, пахнет жизнью. Остальное убираем в холодильник — его нельзя хранить долго, иначе оно теряет свои свойства. Лиза уже проверяла на своих сбережениях. Накупила много в надежде, что сможет заморозить. Но как разморозила оказалось оно не пригодно для еды сырым. А от жареного толку не было.

Мы едим. Молча. Каждый кусок пахнет для меня не только едой, но и унижением, и чужой, неожиданной добротой.

Поев, Лиза зовет меня в комнату. Когда я захожу, вижу на кровати несколько прозрачных, аккуратно упакованных сумок.

— Я чувствую, что скоро, — тихо говорит она, не глядя на меня. — Я собрала сумки в роддом. Агата, если что… ты поедешь со мной? Хоть сумки довести и…

— Конечно, я поеду с тобой! — перебиваю я ее, и голос мой звучит резко, почти истерично. — Куда я тебя одну? Навряд ли меня пустят с тобой на роды , но сумками-то я помогу! И… Лиза, пообещай, что будешь на связи.

Она кивает, все так же глядя в пол.

— Я твои данные оставила как доверенного лица в документах. Если со мной что-то случится… тебе позвонят.

Она замолкает, и тишина становится густой, давящей.

— И еще… я вчера, пока ты на работе была, сходила документы оформила. Написала завещание.

Мои глаза расширяются. Я поворачиваюсь к ней так резко, что позвонки хрустят.

— Что?

Она не смотрит на меня. Сидит, сцепив руки под животом, и смотрит в свои растоптанные тапочки.

— Я… записала эту квартиру на своего ребенка. Указала все данные. И… написала, что хотела бы видеть тебя в качестве опекуна. Для него. И моего доверенного лица. Через несколько дней будет готова доверенность на тебя и завещание. Позаботься о моем ребенке, если… если со мной что-то случится.

Ее голос срывается на последних словах, становится тонким, испуганным. Она поднимает на меня взгляд и пытается улыбнуться. Получается криво, жалко.

— Если не случится… то я буду с нетерпением ждать, когда мы вместе с тобой будем гулять с колясками по парку.

Я смотрю на нее, на эту хрупкую, изможденную девушку, которая готовится к своей смерти и так отчаянно хочет жить. Мне хочется кричать. Кричать от ярости, от беспомощности, от страха. Но я просто подхожу и обнимаю ее. Осторожно, чтобы не сдавить живот.

— Ничего с тобой не случится, — шепчу я ей в волосы, и сама в это верю изо всех сил. — Мы будем гулять. Летом. Обязательно будем.

И мы стоим так, две беременные, напуганные девушки в тесной комнатке, пытаясь согреть друг друга в надвигающейся тьме. Цепляясь за хрупкую, почти невесомую надежду.

Следующее утро застало меня стоящей напротив той самой клиники. Я приехала слишком рано. На дверях еще висела табличка «Закрыто».

Всю ночь я ворочалась, ведя изнурительный внутренний диалог: идти или не идти? Боролась сама с собой, разрываясь между страхом и отчаянной надеждой. В итоге, поспав всего пару часов и проснувшись абсолютно разбитой, я все-таки сорвалась с места.

Теперь же, стоя на промерзшем тротуаре, я понимала, что до открытия еще минут десять. Ни души вокруг. Решила походить, чтобы хоть как-то согреться. Как назло, рядом не было ни одного кафе, ни ларька с горячим чаем, о котором я так отчаянно мечтала. Утро было морозным, колючим, но в воздухе уже витало обещание, что скоро распогодится и станет чуть теплее, чуть легче дышать.

Я дошла до конца перекрестка, машинально считая шаги. Мысли сегодня упорно не лезли в голову, будто кто-то намеренно выключил во мне все способности думать.

Единственное ясное желание — позвонить маме. Узнать, как она, скоро ли домой, заживает ли перелом… Обычные, житейские заботы, которые казались сейчас таким далеким, мирным раем.

Когда я возвращалась обратно, к клинике, из припаркованной неподалеку машины вышел оборотень. Вчерашний. Он заблокировал машину и на секунду замер, оглядываясь по сторонам и чуть заметно принюхиваясь. Многие оборотни так делают.

На уроках самопознания в школе нам рассказывали, что в них до сих пор сильно звериное начало. Оно проявляется в таких мелочах: в привычке прислушиваться, в почти незаметном вздрагивании ноздрей, улавливающих тысячи запахов.

Говорили и о том, что физическая форма напрямую связана с силой зверя внутри. Самые мощные оборотни — всегда высокие, с рельефной мускулатурой, как Бестужев… А те, у кого зверь слаб, больше похожи на людей. И с каждым годом, как уверял преподаватель, их становится все больше.

Я остановилась, наблюдая за ним. Он повернул голову, заметил меня, и на его лице расплылась улыбка. Подошел ближе, достал из кармана ключи.

— Ну что, пойдемте? Вчера мы как-то не представились друг другу. Меня зовут Роман. Роман Елизарович. А вас?

— Меня… Агата, — тихо прошептала я. — Можно просто Агата.

«Можно…» — горько подумала я про себя. Ведь и правда можно.

Он улыбнулся, кивнул, без лишних слов открыл двери клиники, жестом указал на бахилы и шкафчики для вещей.

— Оставляйте вещи тут, надевайте бахилы, и пойдемте.

Я послушно сделала все, как он просил, и пошла за ним, оглядываясь. Клиника изнутри не была стерильно-роскошной, как та, куда меня возил Бестужев, чтобы изучить шрам на спине. Она была… средней. Скромной. Но чистой. И что важнее — здесь мне почему-то было спокойнее. Не давили стены, не сверлили взгляды медсестер.

Мы зашли в кабинет. Гинекологическое кресло, аппарат УЗИ, ширма, стол и стул. Обычный врачебный кабинет.

— Присаживайтесь, — спокойно произнес он, снимая куртку и накидывая белый халат.

Он сел напротив, надел очки, и его взгляд стал серьезным, профессиональным.

— Я прошу вас быть со мной предельно честной. Вы можете не называть имени, но некоторую информацию мне все же придется узнать. Это важно для вашего здоровья и здоровья ребенка.

Я нахмурилась, но кивнула. Выбора у меня не было.

— Итак, Агата. Вы уже были на приемах? У других врачей?

— Нет, — тихо ответила я. — Не была.

Он кивнул, делая пометку в карте.

— Скажите, когда вы узнали, что беременны?

— Месяц назад.

Еще одна пометка.

— Скажите, мужчина, который является отцом вашего ребенка… какому виду принадлежит?

Я тяжело сглотнула. Горло пересохло.

— Он… волк. Оборотень.

Роман Елизарович кивнул, как будто услышал что-то ожидаемое.

— Он знает о вашей беременности?

Я отрицательно покачала головой. Ком подкатил к горлу, давящий и горький.

— Почему вы ему не сказали? — его голос был мягким, без осуждения.

Я покачала головой, глотая слезы.

— Он… он подумал, что я ему изменяю. Когда почувствовал на мне запах.

Врач внимательно посмотрел на меня.

— А вы ему не изменяли?

Я снова, уже яростнее, покачала головой.

— Нет.

Он снова кивнул, и следующий его вопрос застал меня врасплох.

— Скажите, накануне того, как отец вашего малыша почувствовал этот запах… вас никто не пугал? Вам не угрожали? Не были ли вы в опасности?

Мои глаза расширились. Как он мог знать?

— Да, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — На меня напали. В тот же день утром. А вечером… мы с ним встретились.

Дальше я сказать ничего не смогла. В горле встал огромный, не проглоченный ком, душивший меня. Роман Елизарович молча взял со стола бумажную салфетку и протянул мне. Я взяла, сжала ее в руке, не в силах вытереть слезы.

— Я вас понял, Агата, — тихо сказал он. — Так, давайте сейчас посмотрим на вашего малыша.

Я скинула на него взгляд, полный немого вопроса. УЗИ? Я даже мечтать не смела об этом.

— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как дрожат руки.

Он показал на кушетку.

— Ложитесь, оголите живот. Сейчас будем смотреть.

Я легла, послушная, как автомат. Холодный гель заставил меня вздрогнуть. Он начал водить по моему животу датчиком, а я, затаив дыхание, смотрела на потолок, боясь посмотреть на экран.

И тогда он улыбнулся. По-настоящему, тепло.

— А вот и он. Ваш малыш. Смотрите.

Он повернул экран ко мне. Я увидела что-то маленькое, темное, похожее на фасолинку. Никак не похожее на ребенка.

— Срок соответствует примерно двум человеческим месяцам, и одному волчьему, — пояснил врач. — Действительно, забеременели вы чуть больше месяца назад.

Он продолжал водить датчиком, а я не отрывала взгляда от этой «фасолинки». Внутри меня кто-то живой. Реальный. Мой.

А потом он внезапно нахмурился. Его брови сдвинулись, и он начал водить датчиком чуть ниже, внимательно вглядываясь в экран. Он цыкнул сквозь зубы, и мое сердце упало куда-то в пятки.

— Что? — нервно вздохнула я, поднимаясь на локти. — Что-то не так?

Он кивнул, его лицо стало серьезным, даже суровым.

— Вы не пугайтесь, такое бывает, — отстраненно произнес он, протягивая мне салфетки, чтобы вытереть живот.

Я торопливо вытерла гель и прикрыла живот свитером, садясь на стул. Ноги стали ватными. Роман Елизарович тяжело выдохнул.

— Пойдемте.

Мы подошли к его столу. Я села, нервно теребя край свитера. Он постучал ручкой по столешнице, задумчивый, подбирая слова. Каждая секунда молчания была пыткой.

— Агата, — наконец начал он. — Вам нельзя нервничать. И вам категорически запрещены тяжелые физические нагрузки. Никакого подъема тяжестей. Ничего тяжелее двух килограммов.

Я смотрела на него, не понимая.

— Это… это очень плохо скажется на вашем ребенке, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Если вы будете пренебрегать моими советами, то с вероятностью в восемьдесят процентов вы можете его потерять.

Мир померк. Звуки стали доноситься сквозь вату, комната поплыла перед глазами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и схватилась рукой за стол, пытаясь найти опору, но все плыло и кружилось.

— Агата… Агата! Черт!

Я услышала его ругань сквозь нарастающий звон в ушах, а потом почувствовала резкий, неприятный запах у носа. Он поднес к моему лицу ватку с нашатырным спиртом. Отшатнувшись, я наконец смогла сделать глубокий вдох. Он протянул мне стакан воды.

— Простите, — сказал он тихо. — Но я не мог вам этого не сказать. Если бы вы были не одна, я бы, может, сказал это вашей второй половинке… Но держать такое в тайне я не могу. Вы очень тяжело трудитесь, я знаю. Таскаете ведра, моете подъезды. И, скорее всего, подрабатываете еще где-то. Вам придется перейти на более легкую работу. Если вы не хотите потерять этого ребенка.

Я замотала головой, чувствуя, как предательские слезы, горячие и соленые, наконец прорываются и текут по щекам.

— Я не хочу его потерять, — выдавила я, задыхаясь от рыданий. — Не хочу…

Он погладил меня по руке, и его прикосновение было неожиданно утешительным.

— Вы не потеряете. Я буду вам помогать. Может быть… может, вы все-таки поговорите с отцом малыша?

Я снова, уже яростнее, замотала головой.

— Нет. Он убьет меня, если узнает.

— Не убьет, Агата. Попробуйте…

— Нет! — мой голос сорвался на крик, полный животного страха. — Он монстр! Он дикий зверь! Он не поверит, что этот ребенок его! Он убьет нас обоих!

Я боялась. Боялась до дрожи в коленях, до тошноты. Бестужев в ярости был непредсказуем и жесток. Я видела это в его глазах в ту ночь. Он был способен на все.

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе сказал врач. — Тогда… может, позвоните маме? Родным?

Я кивнула, вытирая лицо.

— Да. Я позвоню маме.

— Агата, вы можете приходить ко мне. Я буду принимать вас бесплатно. И вам нужно купить витамины. Сможете?

Я кивнула, чувствуя, как по телу разливается тяжелая, свинцовая усталость.

— Да, смогу. Если есть у вас возможность… не могли бы вы порекомендовать самые… — я запнулась, — самые простые.

Он тихо вздохнул.

— Да, конечно.

Он взял листок и начал выписывать список. Строчки мелькали у меня перед глазами, но я почти не видела их. В голове крутилась только одна мысль: нужно срочно продать ноутбук. А для этого — вернуться в общагу. Возвращаться туда, где все напоминало о прежней жизни, о Мире, о институте… Не хотелось. Но видимо, придется.

И тогда, глядя на этот список витаминов, на серьезное лицо врача, на свое отражение в оконном стекле. Испуганное, бледное, с заплаканными глазами, я приняла еще одно решение. Тяжелое, окончательное, переворачивающее всю мою жизнь.

Я отчисляюсь.

Не смогу я доучиться. Не смогу таскать эти ведра, бегать на пары, прятаться и выживать. Ради этой маленькой «фасолинки» на экране, ради шанса услышать однажды ее крик, ее смех… ради этого я должна была пожертвовать всем. Даже последним клочком своего будущего, который когда-то так старательно выстраивала.

Будущего, в котором больше не было места для прошлой меня...