Моя. По праву истинности

36. Простила

Утро началось со стука в дверь, резкого и не терпящего возражений. Я открыла глаза, ещё не успев стряхнуть с себя остатки тяжёлого, беспокойного сна, в котором смешались тёплый мех Пушка и холодная сталь в глазах брата.

— Быстро одевайся. Выезжаем, — голос Агастуса из-за двери был ровным, но зная своего брата я сразу почувствовала, что-то не так.

Внутри меня все сжалось от страха. Он знает. О Пушке. О наших тайных встречах. Мысль ударила, острая и паническая. Если он знает, всё станет в тысячу раз сложнее.

Запрет ужесточится, последняя лазейка исчезнет. Но выспрашивать сейчас было бесполезно. Я, всё ещё сонная, с сознанием, затянутым ватной пеленой, натянула первый попавшийся длинный свитер и лосины. Быстро умылась и от своей неаккуратности часть волос намочила. Но времени их сушить у меня не было и я промокнув лицо выбежала в коридор.

Агастус уже ждал, держа в руках пуховик. Он молча протянул передал его мне. Скользнул по мне взглядом, быстрым, оценивающимВ его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Эта непроницаемость пугала больше крика.

Мы молча прошли к его машине, новому, мощному внедорожнику, купленному на часть восстановленного состояния. Деньги… Это была ещё одна странность новой жизни.

После того как Гас восстановил права и вступил в наследство, он оформил на меня солидную сумму. Я больше не считала копейки в магазине, не примеряла десять раз одну вещь, с внутренней дрожью глядя на ценник. Но это богатство было призрачным, неосязаемым, как и всё вокруг. Оно не грело. Оно просто было.

Помню, как однажды, он приехал но из гаража так и не поднялся к ужину. Я спустилась в гараж за ним и нашла его в углу. Он сидел на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, в руках — пыльная, засаленная тряпка.

А перед ним, под старым брезентом, угадывались очертания мотоцикла отца. На котором он тайком от всех катал маму. Я присела рядом, осторожно положив руку на его сжатый кулак. Гас не шелохнулся. Его взгляд был прикован к байку, словно он пытался силой воли вызвать из небытия тех, кто когда-то на нём смеялся.

— Они катались ночью, — его голос прозвучал непривычно тихо, хрипло, будто прорвавшись через годы молчания. — Когда все спали. Когда никто не видел. Как два подростка сбегали из дома.

Я закрыла глаза, и передо мной всплыло отрывочное воспоминание: тёплый летний воздух, солнце слепящее глаза и вибрация под ногами. Мамин смех у меня за спиной. Звонкий, беззаботный. Лицо её почти стерлось из памяти. Только темные непослушные кудри, что на ветру развивались. Она была необычной. Не такой как многие кого я знала. Если смеялась то не сдерживалась. Так же как и шутила. Не стеснялась себя. Выгораживала Гаса с его выходками. И в ту ночь не побоялась кинутся наперерез беспощадным головорезам даже понимая, что шансов нет. Она была настоящей.

Украденные мгновения. Украденное счастье.

— Она была счастлива, — продолжил он, и в этих словах была такая пронзительная, не детская боль, что я физически её почувствовала. — Только с ним. Только когда их никто не видел.

И это было худшей правдой из всех. Не то, что они ушли, а то, что они ушли, оставив нас с осознанием того, что счастье существует, но оно недолговечно. Оно уходит. Оно всегда уходит. Оно хрупче хрусталя. И если его не беречь, оно рассыпется крошкой в твоих руках оставив болезненную память.

Сейчас же брат вёл машину с той же сосредоточенной молчаливостью. Он не взял Борзова. Машины карателя не было у дома. Тишина в салоне давила, гудела в ушах.

— Гас, куда ты меня везёшь? — наконец не выдержала я, вцепившись в край сиденья.

Он свернул с главной дороги в пролесок, и я сразу узнала местность. Сердце заколотилось где-то в горле, а пальцы похолодели. Впереди показались кованые ворота особняка Бестужевых.

—К Бестужеву, — отрезал он, и в его голосе не было ни злобы, ни удовлетворения.

Машина проехала через ворота и плавно остановилась на гравии. Агастус выключил зажигание, взял с переднего пассажирского сиденья кожаный портфель, чуть больше обычного дипломата.

— Они приняли условия, — тихо произнес он, выходя и захлопывая дверь с громким звуком который сильно контрастировал с его спокойным лицом.

Мир на мгновение поплыл. Принял условия..? Я отстегнула ремень и выскочила наружу, едва успевая за длинными шагами брата. Портфель в его руке казался зловещим, тяжёлым, наполненным неведомой угрозой.

От мысли, что там может лежать плеть, по спине пробежали ледяные мурашки. Воздух был холодным, мартовским, и каждый вдох обжигал лёгкие.

На крыльце, словно высеченная из зимнего утра, стояла Селеста. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Агастусу, но, увидев меня, смягчился. Губы тронула почти неуловимая, печальная улыбка.

— Здравствуй, Майя. Здравствуй, господин арбитр.

Мой брат лишь коротко хмыкнул, проходя мимо.

— Как-то не по-семейному, Селеста.

Он шагнул в дом, не оглядываясь. Селеста едва заметно подмигнула мне, но не сделала ни шага вперёд. Запрет всё ещё висел в воздухе невидимой, но непреодолимой стеной. Она не могла даже коснуться моей руки.

Внутри дворецкий молча принял мою куртку, и я, чувствуя, как дрожь становится всё сильнее, почти побежала вслед за двумя фигурами, удаляющимися вглубь особняка.

Мы прошли в зал, незнакомый мне. Он не был похож на парадную залу для собраний. Это помещение было ниже, уже, с тяжёлыми каменными стенами и высоким потолком с грубыми деревянными балками. Окна, узкие и высокие, были только на одной стене, пропуская скупые лучи утреннего солнца, в которых плясала пыль. Воздух пах старым камнем, воском и чем-то ещё. Металлическим, холодным.

— Прошу, присаживайтесь, — тихо сказала Селеста.

Мы с Гастом сели на два стула, поставленные несколько в стороне. Я вцепилась в деревянные подлокотники, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Селеста хлопнула в ладоши — звук отдался гулким эхом.

— Георгий! Проводи всех присутствующих.

Дверь открылась, и в зал начали входить старейшины клана Бестужевых. Я узнавала некоторых. Они входили молча, с каменными, недовольными лицами. Лишь некоторые сохраняли нейтральные маски.

Среди них был и тот самый рыжий, что так странно опекал мою мать. Он шёл спокойно, не участвуя в тихом перешёптывании, которое возникло между некоторыми из старейшин. Занял место у стены, сложив руки на груди, его взгляд был устремлён в одну точку на полу.

Тишина стала плотной, давящей. Меня колотило изнутри так, что казалось, стул подо мной вот-вот заскрипит в такт этому бешеному ритму. И вот дверь снова открылась.

Вошел Сириус.

На нём была простая чёрная майка без рукавов, обтягивающая мощный торс и огалявшая руки в татуировках. На его шее, ярко сияла метка. Золотистая лилия, отражение моей. Она пылала, как маяк в этом мрачном зале.

Его взгляд, холодный и неумолимый, медленно обвёл присутствующих. Остановился на самом хмуром из старейшин, который уже поднимался с места.

— Я против, альфа! Это…

— Сядь, — голос Сириуса был тихим, но перекрыл все шёпоты. В нём не было гнева. Была абсолютная, не терпящая обсуждений власть. — Ты здесь в качестве свидетеля от клана. Не более. Твоё мнение о происходящем меня не интересует.

Старейшина, багровея, грузно опустился на стул, скрестив руки. Его взгляд, полный ненависти, сверлил пространство перед собой.

И тогда взгляд Сириуса нашёл мои глаза.

Время остановилось. В этих алых глубинах была буря. Боль, ярость, невыносимая тоска. Мрачная одержимость, что всегда меня и пугала, и притягивала. И сейчас, в этом аду, я видела в ней ещё и решимость. Железную, непоколебимую. Ту, ради которой он был готов на всё.

Меня затрясло с новой силой. Захотелось сорваться с места, подбежать, схватить его за руки, вцепиться, почувствовать под пальцами живую кожу, а не воспоминания.

— Сними запрет, Гас, — прошептала я, зная, что их сверхчувствительный слух уловит каждый звук. Мне было плевать. — Сними, прежде чем… прежде чем начнётся.

— Он ещё не получил своего наказания, — холодно парировал брат, не отводя взгляда от Сириуса. В его тоне звучала злость человека, чувствующего, что его держат в полуправде.

И я знала — он прав. Мы многого не рассказали. Эта правда была только нашей, Сириуса и моей. Грязной, болезненной, нашей. Мы не дети, бегущие жаловаться. Мы взрослые, которые накосячили и должны сами расхлёбывать.

— Гас, — голос мой окреп, в нём зазвучала та самая нота, которую я в себе не узнавала. Твёрдая. Почти приказ. — Сними с него запрет. До того как начнётся.

Агастус медленно повернул ко мне голову. Мне показалось, уголок его губ дрогнул в улыбке. Он кивнул, почти невесомо.

— Сириус Бестужев. Я, Верховный Арбитр Сибири, снимаю с тебя запрет на приближение к Майе Громовой. С этого момента.

Я не помнила, как встала. Ноги сами понесли меня вперёд, к его неподвижной фигуре. Он протянул руки, и мои ледяные, трясущиеся пальцы утонули в его тёплых, твёрдых ладонях. Его большие пальцы провели по моим костяшкам, и это простое прикосновение было как удар тока, как глоток воздуха после долгого удушья.

По моим щекам, предательски, без спроса, потекли слёзы. Одна скатилась быстрее других, оставив горячий след. Сириус, не раздумывая, поймал её большим пальцем, стёр, а потом взял моё лицо в ладони. Его прикосновение было одновременно властным и бесконечно нежным. Он наклонился и поцеловал меня в лоб, отодвинув прядь волос с моего лица. Я вдохнула его запах. Кожу, холод, дым и ту самую, не поддающуюся описанию ноту, что была только его. Дом. Это пахло домом.

В этот момент дверь открылась, и в зал вернулась Селеста. В её руках, свернутая кольцами, лежала плётка. Длинная, из тёмной, отполированной до блеска кожи, с тонкой, гибкой рукояткой. Она лежала в её ладонь, как живая, смертоносная змея.

Я отступила на шаг, вытирая лицо рукавом свитера, и вернулась на стул. Сердце колотилось так, что мешало дышать.

Селеста подошла к центру зала, к Агастусу. Её поза была прямой, а взгляд спокойным и твёрдым.

— Как мать, — её голос, чистый и звонкий, заполнил зал, — я прошу права самой привести приговор в исполнение над своим сыном.

Агастус медленно поднял бровь.

— Почему именно ты, Селеста Бестужева?

— Потому что я — мать. И женщина. Только я могу в полной мере осознать тяжесть проступка, совершённого против беременной женщины, оставшейся без крова и защиты. Только я, давшая жизнь, знаю истинную цену этой жизни и цену того, чтобы её сохранить. Я вправе наказать того, кто этой ценой пренебрег.

В её словах не было истерики. Не было даже осуждения. Была холодная, безжалостная логика, от которой кровь стыла в жилах. Агастус смотрел на неё долго, оценивающе. Потом кивнул, один раз.

— Да. Ты действительно вправе. Только тот, кто дал жизнь, знает всю тяжесть ноши по её сбережению. Я разрешаю тебе привести приговор в исполнение.

Сириус, всё это время стоявший неподвижно, резким движением стянул майку через голову. Ткань мягко шлёпнулась о каменный пол. Его спина, широкая и мускулистая, покрытая татуировками и старыми шрамами, была теперь обнажена. Он повернулся, встав к нам лицом, его взгляд упал на меня, а потом на Агастуса.

— Ей не нужно здесь находиться, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме власти. Просьба.

— Нет, — брат отрезал твёрдо. — Она останется. Она должна видеть. Ты провинился не передо мной и не перед своими старейшинами, Бестужев. Ты провинился перед своей истинной парой. И перед вашим ребёнком. Пусть увидит, как искупается эта вина.

Челюсти Сириуса сжались так, что выступили бугры на скулах. Веки дрогнули. Он кивнул, коротко, и повернулся спиной к матери, встав на колени посреди зала, склонив голову. Его спина, мощная и уязвимая, была обращена к плётке. К своей матери.

И в этот миг я поняла. Окончательно и бесповоротно. Я простила его. За всё. За боль, за страх, за унижение. Потому что в этом смиренном, гордом наклоне головы, в этой готовности принять боль от руки собственной матери было больше силы, чем во всех его победах. Он не боялся потерять лицо. Он боялся потерять нас. И ради этого был готов потерять всё остальное.

Селеста развернула плётку. Кожа мягко шуршала. Она отступила на шаг, занеся руку.

Дорогие мои девочки! Эта глава далась мне очень тяжело и я очень надеюсь что она вам понравится. К этой главе также есть видео встречи Сириуса и Майи(очень нежое):)