Моя. По праву истинности

37. Дом

Первый удар прозвучал как сухой, жуткий щелчок, разорвавший тишину зала. Я вздрогнула всем телом, невольно вцепившись в подлокотники стула. На смуглой коже Сириуса между лопаток мгновенно вспухла алая полоса. Он не дрогнул. Даже дыхание его не сбилось. Он сидел на коленях, склонив голову, его взгляд был направлен на каменную кладку пола перед собой. Он не смотрел на мать. Не смотрел на меня.

Он не хочет, чтобы я видела его боль.

Пронеслось у меня в голове со щемящей ясностью. Не хочет, чтобы я видела, как это его ломает.

Второй удар. Третий. Каждый раз рука Селесты взмывала и опускалась с ужасающей, почти механической точностью. Звук был приглушённым, но от этого не менее чудовищным. Каждый удар отдавался во мне глухой, ноющей болью где-то под рёбрами. Не физической. Хуже. Такой, от которой сжимается горло и холодеют пальцы.

Я простила его. Я уже простила. В тот миг, когда он вошёл в зал и взглянул на меня, я всё поняла. Всю эту жестокую, безумную игру он затеял не ради власти, не ради спасения лица, а ради нас.

И сейчас каждый удар по его спине бил и по мне, выжигая остатки обиды, страха, недоверия, оставляя только животную жалость и любовь. Такую сильную, что от неё перехватывало дыхание.

На четвёртом ударе я не выдержала. Повернулась к Гасу, сидевшему рядом, непроницаемому, как статуя.

— Гас, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Прекрати. Довольно.

Он даже не повернул головы. Его профиль был резким, холодным.

— Нет, — отрезал он тихо, но так, что слово прозвучало громче плётки. — Приговор — пятьдесят. Исполнено — четыре.

Пятый удар. Шестой. Багровые полосы переплетались на его спине, некоторые уже проступали капельками крови. Во мне что-то рванулось, затопило паникой. Я схватила брата за рукав, тряся его.

— Хватит! Слышишь?! Он достаточно наказан! Я… я прощаю! Я уже простила!

Гас наконец медленно повернулся ко мне. В его глазах не было ни злости, ни удовлетворения. Была какая-то ледяная, отстранённая печаль.

— Майя, — сказал он так тихо, что только я могла расслышать, — если ты хочешь, чтобы это прекратилось, прикажи ей остановиться. Другого варианта нет. Прикажи. Как арбитр.

От его слов я вся сжалась и почувствовала как внутри меня оборвалась надежда на то, что он послушает меня и прекратит это. Как арбитр? Я даже не знала есть ли у меня эта сила. Ни разу ей не пользовалась в детстве и после снятия печати. Как воспользоваться тем, чего возможно и нет? Вдруг дар если он вообще был, перегорел?

Седьмой удар. Восьмой. Сириус наклонил голову ещё ниже, его плечи напряглись до дрожи, но звука он по-прежнему не издал. Только его пальцы, сжатые на коленях, побелели. Кровь теперь стекала тонкими струйками, смешиваясь с потом.

Девятый.

Во мне что-то щёлкнуло. Понимание того, что я больше не могу видеть его боль заполонило сознание.

Чистый, неконтролируемый инстинкт защиты своего. Того, кто сейчас страдает за наше общее будущее. Боль, ярость, любовь и беспомощность сплелись в тугой узел у меня в груди и рванулись наружу.

— ПРЕКРАТИ!

Слово вырвалось не криком, а чем-то вроде низкого, резонансного рычания, которое я сама от себя не ожидала. Оно прокатилось по залу, ударилось о каменные стены и замерло, повиснув в воздухе.

Селеста, занесла руку для десятого удара, застыла как вкопанная. Плётка замерла в воздухе. Все старейшины разом ахнули. На некоторых лицах застыл неподдельный, животный ужас. Они смотрели не на Сириуса, а на меня.

Сириус медленно поднял голову. Его алые глаза медленно прошлись по мне. В них промелькнуло нечто большее, чем удивление. Гордость. Желание. Даже сейчас от него веяло одержимым желанием обладать мной. Я чувствовала его сквозь метку.

Агастус тихо выдохнул. Не вздох облегчения. Скорее, удовлетворение. Он поднялся со своего места.

— Ну вот и всё, — его голос, ровный и громкий, вернул всех к реальности. — Наказывающий остановлен по воле пострадавшей стороны. Наказание признано достаточным. — Он сделал паузу, окидывая зал тяжёлым взглядом. — Сириус Бестужев, встань и подойди ко мне.

Сириус поднялся на ноги ни единым движением и эмоцией не показал, что ему больно. Каждый мускул на его лице был словно высечен из мрамора, он выпрямил спину, игнорируя стекающую кровь, и спокойно подошёл к моему брату. Я хотела протянуть к нему руки, коснуться. Но мои пальцы дрожали так сильно, что я побоялась это сделать на глазах у всех.

Агастус наклонился, открыл кожаный чемоданчик, стоявший у его ног. Вместо документов или орудий пыток он достал оттуда небольшую, старинную шкатулку из тёмного дерева с серебряной инкрустацией.

Теперь, я понимала происходящее еще меньше. Переводила взгляд с этой шкатулки на израненную спину Сириуса, на его сжатые кулаки, на его профиль, застывший в ожидании. Было так больно за него, что казалось, сейчас разорвётся сердце на осколки.

Почти невесомо, он своим мизинцем зацепил мой и сжал его. Простой жест. Ничего не значащий. Но в нём была такая волна успокоения, такой немой язык поддержки, что комок в горле сжался ещё туже, а слёзы снова навернулись на глаза.

Агастус открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежали два кольца. Простые, без изысков, из тусклого, старого серебра.

— Огромная редкость когда парой оборотня становится арбитр — начал Агастус, обращаясь ко всем в зале, но глядя на нас с Сириусом. — Такие союзы требуют особого подхода. Баланс сил в них хрупок. Нельзя допустить подавления воли одной стороны другой. Это не про власть. Это про равновесие.

Он взял одно кольцо, потом второе.

— Важно понять, есть ли в такой паре настоящие чувства и достаточно ли они сильны. Непробужденный арбитр не может быть истинной парой волку-оборотню. Его сила может либо подавить, либо быть подавленной, что приведёт к гибели души. До заключения настоящего брака, по всем правилам, скрытым и явным, силы должны быть пробуждены и сбалансированы, в случае когда дар мал его запечатывают. Другого не дано.

Он протянул кольца: одно — мне, другое — Сириусу.

— Если вы действительно любите друг друга и готовы посвятить одну жизнь другой, до самого конца, что бы ни случилось… обменяйтесь этими кольцами. И ваш брак будет считаться заключённым здесь и сейчас. Перед лицом этого зала. Перед лицом сил, которые вы в себе носите.

Сириус, не отрывая от меня взгляда, взял своё кольцо. Потом нежно, с бесконечной осторожностью, взял мою дрожащую руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. Он медленно, глядя мне в глаза, надел кольцо на мой безымянный палец. Оно было чуть велико, но в момент, когда металл коснулся кожи, кольцо словно слегка сжалось, подобравшись по размеру, и стало тёплым.

Теперь моя очередь. Мои пальцы тряслись так, что я едва удержала второе кольцо. Сириус сам протянул мне свою руку. Широкую, сильную, с выступающими костяшками и старыми шрамами. Я, смотрела в его глаза и утопала бесконечной глубине и тихой поддержке, что я в них плескалась. Надела кольцо ему на палец. Оно тоже подстроилось, засияло на мгновение тусклым серебряным светом и стало просто частью его.

Сириус переплел наши руки, сжал крепко, не давая мне дрожать, и повернулся к Агастусу. В его голосе, хриплом от пережитого, звучали недоверие и вопрос.

— Почему именно так?

Агастус медленно обвёл взглядом всех старейшин. Его лицо стало непроницаемо строгим, каким бывает только у Верховного Арбитра, выносящего приговор.

— Все присутствующие здесь — старейшины и ключевые фигуры клана Бестужевых. Сейчас я приказываю вам: не разглашать информацию об этом обряде ни письменно, ни устно, ни намёками. Я запрещаю это.

Словно невидимая волна прошла по залу. Оборотни вздрогнули, некоторые пошатнулись. На их лицах отразилась не просто покорность, а глубокий, инстинктивный ужас перед силой, которая только что коснулась их воли. Они уставились на Агастуса широко раскрытыми глазами, в которых читалось потрясение. Запрет сработал. Был наложен и принят.

— Когда появилась первая такая пара… всё чуть не закончилось трагедией, — продолжил Агастус, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Но любовь их была настоящей. И они успели попросить создать артефакты, которые помогли бы другим. Тех, кто это умел, уже нет. Их род вымер. И всё, что нам осталось, — беречь их наследие и их память. Эти кольца не дадут вашим силам влиять друг на друга разрушительно. Майя и другие арбитры больше не смогут приказывать тебе, Сириус Бестужев. Не смогут ограничивать твою свободу или волю, пока на тебе это кольцо и пока оно на твоей паре. Они создают щит. Но и тебе… ты не сможешь причинить сознательный вред своей истинной паре и вашему потомству. Твоя сила будет ограничена в её сторону любовью, которую ты носишь в себе. Я доверяю тебе, Сириус. Ты доказал, что эта женщина для тебя — всё. Твои действия, твоя готовность принять любое наказание… они говорят громче любых слов.

Потом он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то братское, тёплое и гордое.

— Майя, ты показала силу духа. Не стала безучастно наблюдать. Ты вступилась. И ты показала, что пробуждение не миф. Ты готова к этому браку. Готова к ответственности, которая ляжет на твои плечи. Ты не просто пара альфы. Ты дочь арбитра, и в тебе есть сила. Твоим избранником стал глава могущественного клана. Вам предстоит нести тяжёлое бремя власти, традиций, опасностей. И я вижу сейчас, что ты готова. Готова идти с ним рядом, не позади, а рядом.

Он выдохнул тяжело, словно стряхнул тяжесть с плеч и его голос зазвучал официально, торжественно, наполняя каждый уголок зала.

— Властью, данной мне как Верховному Арбитру Сибири я объявляю вас, Сириуса Бестужева и Майю Громову, мужем и женой. Официальную часть, для людских законов, вы совершите, когда пожелаете. Но обряд, истинный и непреложный для нашего мира, вы прошли здесь и сейчас. — Он повернулся к Селесте, которая всё ещё стояла, опустив плётку, с бледным, но спокойным лицом. — Селеста, проводи меня, пожалуйста.

И он вышел, сопровождаемый хозяйкой дома. Дверь за ними закрылась.

В зале повисла тишина, густая, ошеломлённая. Сириус и я смотрели друг на друга, не веря. Он был мой муж. Я его жена. Всё. Никаких стен. Никаких запретов.

Он первым пошевелился, слабый смешок сорвался с его губ. Потом развернулся к старейшинам, которые всё ещё сидели, ошарашенные.

— Всем спасибо за присутствие. Свободны.

Никто не спорил. Никто не бурчал. Они поднимались и выходили молча, со странными, задумчивыми лицами. Речь Агастуса, сила, которую они почувствовали, сам этот древний обряд. Всё это поставило точку в их сомнениях. Всё встало на свои места.

Когда зал опустел, он повернулся ко мне. Я, не в силах больше сдерживаться, бросилась к нему и, осторожно, стараясь не задеть спину, обвила его шею руками. Бестужев притянул меня к себе, глубоко вздохнул, вбирая мой запах.

— Ты теперь моя, — прошептал он хрипло прямо в волосы. Голос его дрожал от сдерживаемых эмоций. — Официально. Навеки. Моя девочка. Моя жена.

Я всхлипнула, зарылась лицом в его шею, чувствуя под губами пульсацию крови, запах кожи, крови и его, только его.

— Твоя, — выдохнула я, и это было самым лёгким словом в моей жизни. Я потянулась к его губам, но он был слишком высок. Мои губы коснулись его подбородка, твёрдого, с колючей щетиной. — Твоя.

Он тихо рассмеялся, звук был счастливым, а потом нахмурился.

— Нам срочно нужно обработать твою спину.

Я взяла его за руку и потянула к выходу из зала.

— Пустяки, — отмахнулся он, но позволил мне повести его.

Мы поднялись в нашу спальню. Я подтолкнула его к кровати и он спокойно сел на край наблюдая своим горящим огнем взглядом за мной. От его внимания по коже пробежала волна мурашек.

— Сиди. Не двигайся.

Побежала в ванную, схватила аптечку, миску с водой, чистые бинты. Вернулась и замерла, увидев его спину при ярком свете люстры. Багровые, опухшие полосы, некоторые с ссадинами, из которых сочилась сукровица. Сердце сжалось так, что стало физически больно. Всё внутри затряслось от жалости, любви и ярости к этой жестокой необходимости.

Я опустилась на колени позади него, смочила мягкую ткань в антисептике. Руки дрожали.

— Будет больно.

— После всего сегодняшнего? — он фыркнул, но я почувствовала, как его мышцы напряглись в ожидании.

Я начала осторожно обрабатывать раны. Он вздрогнул, когда холодная жидкость коснулась повреждённой кожи, но не издал ни звука. А я не могла сдержаться. Слёзы капали из моих глаз прямо ему на плечи, смешиваясь с водой и кровью. От вида этих ран, от осознания, что он вытерпел это ради меня, ради нашего будущего, меня переполняло горечью.

— Прости… мне так жаль… — бормотала я сквозь рыдания, аккуратно накладывая стерильные салфетки.

Внезапно его рука накрыла мою, останавливая дрожащие движения. Сириус медленно развернулся ко мне. Его лицо было бледным но глаза горели.

— Хватит, — сказал он тихо. — Не плачь. Всё позади. — Он потянул меня к себе, прижал к своей горячей груди, обходя руками спину. Я приникла к нему, всхлипывая, чувствуя, как бьётся его сердце. Ровно, мощно.

— Ты моя жена, — повторил он, как заклинание, целуя мои волосы, виски, мокрые от слёз щёки. — И я твой муж. И у нас есть вся жизнь впереди. А эти шрамы… они просто напоминание о том, как я был глуп и не сдержан.

Я подняла к нему лицо, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Потом потянулась, и на этот раз нашла его губы. Поцелуй был солёным, горьким, бесконечно нежным и бесконечно правым. В нём не было страсти первой ночи. Было обещание. Признание. Дом.

От автора: Видео к главе уже в тг:) Спасибо за вашу поддержку, вы самые лучшие!:)