Моя. По праву истинности

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 3

Он стоял под её окнами, как последний отчаянный романтик и законченный безумец одновременно. Каждым фибром своего существа Мстислав осознавал чудовищность этого поступка. Это была не прогулка по парку. Это было вторжение на территорию, где каждый камень, каждое дерево пропиталось вековой неприязнью к его роду.

Волки и Медведи. Вражда, уходящая корнями в эпоху, когда границы клановых земель прочерчивались когтями и кровью. Его отец, узнай он об этой ночной вылазке, сломал бы ему хребет. А Адар Бестужев, поймай он его здесь, имел бы полное право разорвать его на части без суда и следствия, и Арбитр лишь кивнул бы в знак согласия.

Но он стоял. Потому что внутри, за грудной клеткой, бушевало нечто, не подчиняющееся ни законам, ни разуму, ни инстинкту самосохранения. Его медведь обычно спокойная, громадная сила, основа его могущества теперь был раненой, яростной тенью.

Он не просто рычал. Он выл. Немой, внутренней болью, раздирающей душу на части. Тоска была физической, как удары тупым ножом под рёбра. И единственным лекарством, единственной точкой покоя во всей вселенной, была она.

Та, что спала или не спала за этим тёмным стеклом. Беловолосая колючка, ставшая его навязчивой идеей, его проклятием и… его истинной.

Он кинул камушек, не думая о последствиях. И когда окно открылось, и в проёме возникла она, мир сузился до этой точки. Луна выхватила из тьмы её лицо, бледное от потрясения. Растрёпанные серебряные пряди. Тонкая майка цвета слоновой кости, облегающая высокую, упругую грудь — никаких лишних слоёв ткани, только она.

Бретелька сползла с одного плеча, обнажив хрупкую ключицу. Он заставил себя не смотреть ниже пояса, скрытого тёмным дубом подоконника, но воображение уже рисовало длинные, идеальные ноги, голые бедра, возможно, лишь тонкая полоска хлопка…

Чёрт. Соберись. Ты пришёл не для этого. Хотя отчасти именно для этого. Чтобы видеть. Чтобы знать, что она реальна, а не мираж, преследующий его днём и ночью.

Она прошипела свой вопрос, и он услышал в нём не только страх, но и… ожидание? Нет, это ему показалось. Она волчица в западне, почуявшая более крупного хищника.

— Я пришёл к тебе, — прозвучало глупо, просто, как первобытная истина.

Её ответ был попыткой вновь надеть маску холодной наследницы, но ночь и его вторжение сорвали её. Она выглянула, и в этом движении была дикая, природная грация испуганной ланки. Её шёпот о проблемах был слабым щитом.

— Я уйду только вместе с тобой, Селеста.

Отказ, отчаяние в качании головы. Белая паутина волос в лунном свете. Он не стал спорить. Спорить можно с равными. Он сел на землю, ощутив холодок осенней травы сквозь тонкую ткань спортивок. Это был немой ультиматум. Или ты спускаешься, или я остаюсь здесь до рассвета, и пусть весь клан знает, что наследник Медведей сошёл с ума от любви.

Она выругалась. Грубо, по-мужски. Это было так неожиданно и так настояще, что его удивление пересилило даже вожделение. Он чуть не рассмеялся. Его колючка умела не только морозиться.

И вот она вернулась к окну, спрятав тело в объёмной вязаной кофте. Но эта кофта оказалась ещё большей пыткой. Мягкая пряжа контрастировала с нежной кожей, которую она так щедро оголяла глубоким вырезом. Плечо, ключица, та самая впадинка у горла, куда он так хотел прикоснуться губами. И главное под полами кофты мелькнули голые ноги. Длинные, бледные в лунном свете.

Боже правый. Значит, под кофтой ничего нет.

Мысль ударила в пах почти болезненной волной. Кровь отхлынула от головы, и весь мир зазвучал в низком, пульсирующем гуле. Он встал, подошёл ближе, с благодарностью отметив слепую стену под её окном.

— Прыгай.

И начался их странный, шёпотом перебрасываемый через подоконник спор. Она боялась. Не его. Высоты. Доверия, того шага в неизвестность, который он предлагал.

Её страх был сладким нектаром для его зверя. Он обещал ловить её, снова и снова, и в этих словах была не просто бравада. Это была клятва, вырвавшаяся из самой глубины, где уже не было места ни враждой кланов, ни воле отцов. Только она и он.

Он видел, как её сопротивление тает. Как пальцы впиваются в дерево рамы, как нога, бледная и прекрасная, перекидывается через каменный выступ. Она была на грани. И тут раздался резкий, громкий хлопок из глубин дома.

Она вздрогнула, глаза её стали огромными от внезапного, животного ужаса. Перед возможностью быть пойманной, уличенной в этом ночном безумии. Пальцы разжались. Он видел, как её тело на миг застыло в невесомости, а потом рухнуло вниз.

Он поймал её. Не просто подхватил. Он принял её падение всем своим существом, впитал толчок согнутыми коленями, прижал к груди так, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира. Она была легка и хрупка, вся дрожала мелкой, частой дрожью.

В его объятиях она не казалась высокой или сильной. Она была просто женщиной. Его женщиной. Запах её, испуг, сон, луговая свежесть и что-то глубоко-сладкое, сугубо женское ударил ему в голову, опьяняя и кружа сознание.

Он не думал. Инстинкт самосохранения, долг, разум — всё это осталось там, под окном. Сейчас в нём говорил только древний, инстинкт самца, добывшего самку и уносящего её в безопасное место. Он развернулся и побежал. Легко, мощно, несмотря на ношу, сливаясь с тенями леса. Ветер свистел в ушах, его собственное сердце колотилось не от нагрузки, а от дикого, первобытного торжества.

Она сначала замерла, оглушённая скоростью и происходящим. Потом в его ухо ворвался писк . Возмущённый, испуганный, беспомощный.

— Куда ты меня несёшь, дурак? Остановись! Верни меня обратно!

В её голосе не было прежней ледяной стали. Была паника, растерянность и… невероятная, интимная близость этого шёпота в ухо. Он усмехнулся, не замедляя шага, лишь ещё крепче прижимая её к себе. Она была здесь. В его руках. В его власти. И в его защите.

Лес поглотил их. Запах сосновой хвои и влажной земли сменил запах подстриженных газонов. Только здесь, в глубине, под сенью вековых елей, он наконец остановился, поставив её на ноги, но не отпуская рук, лежащих на её талии. Она шатнулась, опираясь ладонями о его грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие. Они оба тяжело дышали. Не от бега. От напряжения, что висело между ними густым, электрическим туманом.

Лунный свет, пробиваясь сквозь кроны, рисовал на её лице причудливые узоры. Её глаза, огромные и синие, как ночные озёра, смотрели на него с немым вопросом, страхом и чем-то ещё, что заставляло его сердце биться чаще. Он наклонился.

Медленно, давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Он чмокнул её в кончик носа, в эту милую, вздёрнутую пуговку. Жест был неожиданно нежным, почти детским, и от этого бесконечно соблазнительным.

— Туда, где нам никто не помешает, — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый от бега и эмоций, прозвучал в лесной тишине как самое страшное и самое желанное обещание. Он смотрел на её лицо, на её чуть приоткрытые губы, на дрожь в её руках, всё ещё лежащих на нём.

Её возмущённые глаза просто нечто, подумал он, чувствуя, как зверь внутри затихает, наконец найдя то, что искал.

Лес, поглотивший их, был иным миром. Не чопорным парком с подстриженными кустами и выверенными дорожками, а живым, дышащим существом. Воздух пах смолой, прелой листвой и свободой. Здесь не было каменных стен, прислуги, давящего ожидания. Здесь были только они.

Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь с шелестом листьев. Руки Мстислава всё ещё держали её за талию, твёрдо и неоспоримо. Селеста стояла, опершись ладонями о его грудь, и это было единственной точкой опоры в крутящемся мире. Её босые ноги впивались в холодный, мягкий мох.

Она первая нарушила тишину, пытаясь выстроить хоть какую-то линию обороны.

— Ты совсем спятил. Если тебя найдут здесь…

— Меня не найдут, — перебил он спокойно. Его пальцы слегка пошевелились на её боках, ощущая тонкую вязку кофты и тепло тела под ней. — А если и найдут, то поздно. Ты уже здесь. Со мной.

— Это похищение, — прошипела она, но в её голосе не было настоящей ярости. Был шок, растерянность и проклятое любопытство.

— Это спасение, — поправил он. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. — От той тюрьмы, в которой ты живёшь. Хотя бы на одну ночь.

Одна ночь.

От этих слов по спине пробежал холодок, и тут же предательский жар. Она попыталась отстраниться, но его руки не пустили.

— Я не нуждаюсь в спасении. И уж точно не от тебя.

— Врёшь, — сказал он просто, беззлобно, как констатировал факт. — Ты вся дрожишь. Но не от холода.

Он был прав. Дрожь, что пробегала по её коже, была не от ночной прохлады. Это была реакция на близость, на опасность, на него. На его запах. Теперь он был ещё гуще, смешанный с запахом леса и бега. Дикий, мужской, её.

— Отпусти меня, Мори.

— Мстислав, — настаивал он. — Можешь звать меня Мстислав. Или «чёртов медведь». Или «извращенец». Мне всё равно.

Она сжала губы, отводя взгляд. Но он поймал её подбородок пальцами, мягко, но неумолимо заставив смотреть на себя.

— Почему ты боишься? — спросил он тихо. — Ты боишься меня? Или того, что происходит между нами?

— Ничего не происходит! — вырвалось у неё, но звучало это слабо, фальшиво даже в её собственных ушах.

— Всё происходит, Селеста. С первой секунды. Ты знаешь это. Твой зверь знает это. Только твой разум отказывается принимать.

Он говорил прямо, без обиняков, срывая все покровы. Его слова падали, как камни, в тихий омут её отрицания, создавая круги на воде.

— Мы — истинные, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а нечто тяжёлое, неизбежное, как судьба. — Ты можешь бегать. Можешь прятаться. Можешь ненавидеть меня и мой клан. Но это ничего не изменит. Мы связаны. Навсегда.

От этих слов у неё перехватило дыхание. В них была не угроза, а приговор. И странным образом облегчение. Кто-то ещё знал. Кто-то ещё чувствовал этот безумный, всепоглощающий шторм. Она не была одна в этом кошмаре.

— Мой отец… — начала она, но он покачал головой.

— Твой отец — не Бог. И даже не царь зверей. Он просто старый волк, который слишком долго держал свою драгоценность под замком. Но замки ломаются, Селеста.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, наклонился ближе. Его лоб коснулся её лба. Дыхание смешалось.

— Я не прошу у тебя разрешения, — прошептал он. — И не буду ждать одобрения твоего отца. Ты моя. По праву крови, по праву запаха, по праву этого… — он едва заметно повёл бёдрами, прижимая её к себе, давая почувствовать всю силу и готовность своего тела.

Она ахнула, и в этот раз это был не возмущённый писк, а тихий, захлёбывающийся звук, полный стыда и признания. Волна жара накрыла её с головой. Она почувствовала, как её собственное тело отзывается, предательски и неудержимо. Влага, тепло, пульсация там, внизу, где было пусто и голо под сползшей кофтой.

— Видишь? — его шёпот был гулок, как голос самого леса. — Ты не можешь врать своему телу. И не можешь врать мне.

Его руки скользнули с её талии, под объёмную кофту. Грубые, шершавые подушечки пальцев коснулись голой кожи на её рёбрах. Она вздрогнула, как от удара током. Никто… никто никогда не прикасался к ней так. С таким неподдельным, жадным интересом, без страха и подобострастия.

— Я… я тебя ненавижу, — выдохнула она, закрывая глаза, но её руки не отталкивали его. Они вцепились в ткань его куртки, будто ища опоры.

— Врунья, Ты можешь убеждать себя в этом сколько угодно, — прошептал он, и в его голосе прозвучала улыбка. — Ненавидь. Бейся. Царапайся. Сопротивляйся. Это ничего не изменит.

Его губы коснулись её виска, затем — уголка рта. Легко, почти несмело, что было странно после всей его наглости.

— Но однажды ты перестанешь, — продолжил он, перемещаясь к её шее, к тому месту под ухом, где стучал пульс. — Однажды ты проснёшься и поймёшь, что вся эта ярость… просто другая сторона того, что ты чувствуешь ко мне. Самой сильной, самой дикой эмоции в твоей жизни.

Он коснулся губами её ключицы, обнажённой сползшей бретелькой. Она вскрикнула, её тело выгнулось навстречу помимо воли. Нет. Нет, так нельзя. Это предательство. Предательство отца, клана…

Но её мысли тонули в ощущениях. В его прикосновениях, которые были и грубыми, и невероятно бережными. В его запахе, который стал для неё воздухом. В огромной, всепоглощающей правильности происходящего, против которой все её доводы были жалким лепетом.

Он медленно опустился на колени перед ней. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, он выглядел как древнее божество леса, пришедшее забрать свою жрицу. Его руки обхватили её бёдра, и он прижался лицом к её животу, к тонкой ткани майки.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — проговорил он, и его голос, приглушённый её телом, звучал глухо и торжественно. — Оно бьётся для меня.

И затем он сделал то, от чего у неё подкосились ноги. Он мягко, но настойчиво заставил её опуститься перед ним на колени, на мягкий мох. Они оказались на одном уровне, лицом к лицу, в самом сердце спящего леса.

— Сейчас только мы, — сказал Мстислав, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность. — И законы здесь — наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я.

Он взял её лицо в свои огромные, тёплые ладони.

— И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Это был последний бастион. Последняя лазейка. Всё, что от неё требовалось — сказать «да». Сказать, и он… она верила, что он отпустит. Сейчас, в эту секунду, в его глазах читалась готовность отступить, если это её истинная воля.

Но её истинная воля была разорвана на части. Страх кричал одно. Тело требовало другого. А душа… душа смотрела в его зелёные глаза и видела в них не врага, не похитителя, а спасение. От одиночества. От ледяного безразличия. От жизни, в которой её никогда не видели, а только оценивали.

Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Медленно, будто преодолевая невидимую стену, она наклонилась к нему. И сама, своей волей, коснулась его губ своими.

Это был не поцелуй. Это была капитуляция. И начало войны одновременно.

В ответ он издал низкий, победный рык, глубокий, как стон земли. Его руки обвили её, прижали к себе, и на этот раз в его ласке не было места сомнениям или нежности. Была только яростная, всепоглощающая потребность, в которой тонули имена, кланы и весь остальной мир.

Лес стал их храмом, а ночь — единственным свидетелем того, как две враждующие крови, наконец, нашли друг друга в древнем, первозданном танце, который был старше любой вражды. Они были истинными. И против этого не было закона.

Он говорил прямо, без обиняков, срывая все покровы. Его слова падали, как камни, в тихий омут её отрицания, создавая круги на воде.

— Мы — истинные, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а нечто тяжёлое, неизбежное, как судьба. — И мне плевать на вражду между нашими кланами. Она закончится. Смолкнет перед тем, что есть мы. Я смогу защитить тебя. Даже от твоего отца, если придётся.

От этих слов у неё перехватило дыхание. В них была не угроза, а железная уверенность, способная сокрушить любые преграды. И странным образом — облегчение. Кто-то не боялся. Кто-то готов был сражаться за эту безумную, всепоглощающую связь. Она не была одна в этом кошмаре.

— Ты не понимаешь, что говоришь… — начала она, но он покачал головой, и в его глазах вспыхнули зелёные искры неповиновения.

— Я понимаю всё. Ты — моя. По праву крови, по праву истинности, по праву этого… — он не договорил, действие заменило слова.

Внезапно, одним плавным, мощным движением, он наклонился, подхватил её под бёдра и поднял в воздух. Селеста вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвивая его торс ногами, цепляясь, чтобы не упасть. Он держал её легко, как будто она и вправду не весила ничего, прижимая к себе. Её лицо теперь было выше его, она смотрела на него сверху вниз, широко раскрыв глаза.

И тогда он сделал нечто, отчего всё внутри неё перевернулось. Он приник головой к её груди, туда, где под тонкой тканью майки бешено колотилось её сердце. Он не целовал, не кусал. Он слушал. Закрыв глаза, он прислушивался к этому безумному ритму, будто это был самый важный звук в мире.

— Слышишь? — его голос, приглушённый её телом, был гулок и странно уязвим. — Оно стучит для меня. Одно только это делает тебя моей. И меня — твоим.

Импульс был сильнее страха, сильнее разума. Её руки, будто сами по себе, поднялись и обвили его голову, пальцы вплелись в его короткие, тёмные волосы. Она прижала его крепче к себе, к тому месту, где бушевала буря. И в этот момент, среди хаоса страха, ярости и запретного влечения, она поймала нечто новое. Спокойствие.

Тихий, глубокий омут посреди урагана. Ощущение, что здесь, в его объятиях, прижав его голову к сердцу, она в безопасности. Он наглый захватчик был её якорем. Его дыхание было ровным и тёплым сквозь ткань, а плечи незыблемой опорой под её руками. Лес вокруг затих, затаив дыхание.

Он медленно оторвался от её груди, чтобы посмотреть на неё. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность и вопрос.

— Сейчас только мы, — сказал Мстислав, и его руки крепче держали её под бёдрами. — И законы здесь — наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я. И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя.

Он сделал паузу, и воздух между ними стал густым, как мёд.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? Отнёс тебя обратно к твоей тюрьме?

Это был последний бастион. Последняя лазейка. Всё, что от неё требовалось — сказать «да». Сказать, и он, она верила в это сейчас, несмотря ни на что, действительно отнесёт её назад. Через лес, через парк, обратно в её окно, как ни в чём не бывало.

Но она больше не хотела назад. В том спокойствии, что она нашла, держа его голову у сердца, был ответ. Более чёткий, чем все страхи. Она отрицательно качнула головой.

Это было решение. Падение в бездну и обретение земли под ногами одновременно.

В ответ он издал низкий, сокрушительный стон, полный триумфа и благодарности. Его руки, державшие её, сжались, прижимая её к себе ещё теснее, и в его ласке больше не осталось места для сомнений. Была только яростная, всепоглощающая потребность, в которой тонули имена, кланы и весь остальной мир. Лес стал их храмом, а ночь — единственным свидетелем.

Их поцелуй у подножия сосны был не началом, а слиянием. Два потока, наконец прорвавших плотины запретов и страха. В нём была ярость на судьбу, на кланы, на самих себя за потерянное время.

Была жадность. Наверстать, поглотить, впитать. И под всем этим дрожащая, невыносимо нежная признательность за то, что он здесь. Что он не сломался под грузом «нельзя».

Мстислав не отпускал её. Целуя, он понёс её сквозь чащу, легко обходя корни и валежник, будто нёс самое драгоценное сокровище. Его губы не отрывались от её губ, её шеи, её плеч. Он шёл уверенно, как будто знал дорогу, ведомый чутьём или заранее продуманным планом.

Селеста не сопротивлялась. Она отвечала на его поцелуи с той же дикой отчаянностью, пальцы впиваясь в его плечи, в волосы, притягивая ближе. Лес гудел вокруг них симфонией ночных звуков, но для них существовал только звук их собственного дыхания и бешеный стук двух сердец, пытавшихся биться в унисон.

Чаща расступилась, открыв лунную гладь озера. Вода лежала чёрным, неподвижным зеркалом, обрамлённым серебристой каймой песка. Воздух у воды был прохладным, влажным, но он обжигал их разгорячённую кожу.

Он опустил её на ноги на самом берегу, но не отпустил. Его руки скользнули под объёмную кофту, и он одним движением стянул её через голову, швырнув тёмный комок ткани на песок. Она стояла перед ним в одной тонкой майке, и лунный свет лился по её телу, делая кожу фарфоровой, а глаза — бездонно-тёмными. Он скинул свою толстовку, затем футболку под ней, и его торс, могущественный и иссечённый шрамами, предстал перед ней во всей своей первобытной мощи. Контраст был ошеломляющим: её хрупкая, изящная нагота и его брутальная, животная сила.

Он снова притянул её, и на этот раз его поцелуй был медленнее, глубже, исследующим. Руки скользили по её спине, с лёгким шелестом задирая подол майки, и вот уже его ладони прикасаются к обнажённой коже. Она вздрогнула, не от холода, а от нахлынувшего чувства, и сама помогла ему снять последнюю преграду. Майка упала к их ногам.

Он опустился перед ней на колени уже не как проситель, а как поклонник. Его губы, горячие и влажные, заскользили по её животу, рёбрам, обошли пупок, поднимаясь выше. Она запрокинула голову, глядя на звёзды, и её пальцы снова впились в его волосы, не то направляя, не то умоляя не останавливаться.

Он поднялся, и в следующий миг они уже падали на мягкий песок, на груду их одежды. Не было спешки, которая была в спортзале. Здесь, под открытым небом, время потеряло власть. Он любил её долго, мучительно медленно, с той яростной нежностью, что способна растопить лёд миров. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон были и признанием, и клятвой. Она открывалась ему, как цветок ночи, теряя остатки стыда и страха, находя в каждом движении не унижение, а освобождение. Он был настойчив, беря и отдавая, считывая малейшую дрожь её тела. Они были двумя частями одного целого, нашедшими друг друга в самом центре стихии.

Рассвет застал их у воды. Первые розовые полосы на востоке окрасили гладь озера. Мстислав, уже одетый в штаны, сидел на песке, прислонившись к стволу старой ивы. Селеста, укутанная в его огромную, пахнущую им и лесом футболку, сидела между его расставленных ног, прижавшись спиной к его груди. Его руки обнимали её, под футболкой, ладони лежали на её плоском животе. Она была боса, и футболка прикрывала её ровно до середины бедер. На душе было непривычное, зыбкое спокойствие, но разум уже начинал точить лезвие тревоги.

— Нам не дадут, — тихо сказала она, глядя на розовеющую воду. Её голос был хриплым от страсти и бессонницы. — Они не отпустят. Нам придётся бежать. Далеко. Если мы хотим быть вместе.

Его руки слегка сжались на её животе.

— Мы никуда не побежим, — его голос, звучавший у неё над ухом, был низким и непоколебимым, как скала. — Мы не преступники. Истинность — не преступление. Эти старые, высохшие пни со своими распрями ничто по сравнению с тем, что между нами. Если хоть кто-то из них посмеет встать у нас на пути, я разорву его. Клянусь тебе.

Она повернула голову, чтобы увидеть его профиль. В его глазах, устремлённых на озеро, горел холодный, стальной огонь. В этот момент она поверила. Поверила, что этот человек, этот медведь, способен ради неё на всё. Она потянулась к нему, и их губы встретились в медленном, солёном от озёрного воздуха поцелуе, полном обещаний.

И в этот мих прозвучал голос. Голос, от которого кровь застыла в её жилах, а тело Мстислава напряглось, как тетива лука.

— ШЛЮХА!

Они резко обернулись, ещё не размыкая объятий. На опушке леса, в багровом свете зари, стоял Адар Бестужев. И не один. С ним было человек десять — его личная гвардия, верные псы, лица которых исказились от ненависти и шока. Они не должны были вернуться ещё сутки. Значит, кто-то донёс. Или отец что-то заподозрил.

Селесту начало трясти. Мелкой, неконтролируемой дрожью животного страха, глубоко въевшегося в подкорку. Отца она боялась всегда. Но сейчас её ужас был другим не за себя, а за Мстислава, за эту хрупкую новорождённую надежду, которую вот-вот растопчут.

Мстислав лишь крепче прижал её к себе, одним движением встал на ноги, поставив её за свою спину. Он был полуодет, бос, но казался несокрушимым утёсом.

Адар шагал к ним по песку, его лицо, обычно холодное и замкнутое, пылало яростью.

— Как ты посмела?! — его крик рвал утреннюю тишину. — Как ты посмела отдаться этому… этому выродку медвежьего клана?! Ты опозорила меня! Опозорила наш род! Я закрою тебя в подвале, твоя спина наконец-то почувствует плеть, грязное отродье! Ты… — он захлёбывался гневом, изрыгая потоки унизительных, жестоких слов, каждое из которых било Селесту посильнее любого кнута.

Мстислав молчал. Но Селеста, прячась за его спиной, чувствовала, как меняется воздух вокруг. От него исходила волна давления, чистой, неразбавленной альфа-ауры, такой плотной, что у стоящих позади Адара волков невольно подавились дыханием. Его кулаки были сжаты так, что кости трещали, но голос, когда он заговорил, был ледяным и чётким, перекрывая вопли Адара.

— Я вызываю тебя на Бой Чести, Адар Бестужев. Ты оскорбил мою Истинную Пару. Я требую, чтобы ты перед ней извинился и публично признал нашу связь.

Наступила мёртвая тишина. Даже ярость Адара на миг отступила перед этим прямолинейным, древним вызовом. Его взгляд скользнул с Мстислава на дочь, которая выглядывала из-за его плеча. И зацепился за её шею. Там, на бледной коже, прямо над ключицей, расцветал сложный, изысканный серебристый узор. Свежая, сияющая слабым внутренним светом Метка Истинности. Знамение, которое не подделать и не скрыть.

Адар ахнул, будто его ударили ножом в грудь. Все его планы, вся его ненависть разбивались об этот неоспоримый факт. Его дочь была помечена. Чужаком. Врагом.

Он заскрежетал зубами, и в его глазах вспыхнуло что-то нечеловеческое.

— Я принимаю вызов, щенок. Но знай — ты с моей дочерью не будешь. Вы, выродки медвежьего клана, недостойны даже дышать с нами одним воздухом. И после того как я убью тебя, я выжгу эту метку с её кожи железом.

Больше слов не было. Бой Чести не требовал лишней риторики.

Мстислав оттолкнул Селесту чуть дальше в сторону, к одежде. — Не смотри, — коротко бросил он ей. Но она не могла оторвать глаз.

Они отошли друг от друга, на расстояние. И затем началось превращение. Это не было красивым, как в фильмах. Это было больно, страшно, естественно. Кости Мстислава хрустели и ломались, меняя форму, мышцы набухали, рвались швы одежды. Рычание перешло в низкий, утробный рёв. И на песке перед ней уже стоял не человек, а огромный бурый медведь. Его алые глаза горели диким огнём.

Адар претерпел не менее жуткую метаморфозу. Вместо человека на песке присел, а затем выпрямился матёрый, серебристо-белый волк, с холодными, безумными от ярости голубыми глазами.

И они бросились друг на друга.

Это была не драка людей. Это была кровавая, безжалостная война двух хищников, двух воплощённых стихий. Песок взлетал клубами, смешанный с кровью и клочьями шерсти. Рёв медведя и хриплый лай волка рвали воздух. Волк был быстрее, вертлявее, его клыки впивались в могучие бока медведя, оставляя глубокие раны. Но медведь был сильнее. Каждый его удар лапищей, вооружённой когтями длиной в палец, был сокрушительным. Он ловил волка, прижимал к земле, и треск костей был ужасающе громким.

Селеста стояла, прижав кулаки ко рту, чтобы не закричать. Она видела, как её отец, волк, ловким манёвром вцепился медведю в горло. Мстислав взревел от боли, но не отступил. Он обхватил волка в медвежьих объятьях и сжал. Раздался страшный хруст. Волк взвыл и ослаб хватку.

Ещё несколько минут адской схватки, и всё было кончено. Медведь, весь в крови, израненный, но непобеждённый, стоял над поверженным волком, который, хрипя, с трудом принял человеческий облик. Адар лежал на песке, лицо искажено болью, рука неестественно вывернута, изо рта текла струйка крови. Его люди замерли в ужасе, не смея вмешаться в Бой Чести.

Медведь зашатался, и началось обратное превращение. Оно казалось ещё мучительнее. И вот, уже человек, весь в ссадинах, порезах и синяках, Мстислав стоял над Альфой Волков. Он тяжело дышал, кровь стекала по его груди и рукам, но взгляд был ясен.

— Я… победил… в Бою Чести, Альфа Волков, — его голос был хриплым, но громким, чтобы слышали все. — Завтра на рассвете я приеду и заберу свою Истинную. По древнему праву. Ты проиграл.

Он повернулся, игнорируя ненавидящие взгляды свиты Адара, и заковылял к Селесте. Она бросилась к нему, не в силах сдержать слёз, но уже не от страха. Она касалась его лица, его ран, её пальцы дрожали.

— Всё кончено, — прошептал он, притягивая её к себе чистой, менее повреждённой рукой и целуя её в макушку, потом в губы, смешивая соль её слёз с кровью на своих губах. — Теперь мы будем вместе. Никто не сможет нам запретить.И глядя в его глаза, полные боли, усталости и непоколебимой решимости, она поверила. Поверила так сильно, как не верила ничему в своей жизни. Она обняла его осторожно, чтобы не задеть раны, прижалась к его окровавленной груди, и впервые за много лет почувствовала не тяжесть, а силу крыльев. Пусть хрупких, окровавленных, но своих. И его.