Моя. По праву истинности

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава)

– Твою мать, ты посмотри на неё! О, волчьи боги! Я готов упасть к её ногам прямо здесь! Великая богиня одари меня смертного номером домашнего телефона!!

Эти чужие вопли выдернули Мстислава из потока мыслей о предстоящей тренировке. Рядом какой-то тощий пацан, разинув рот, пускал слюни в сторону входа в институтский холл.

Мстислав закатил глаза, раздражённо сжав челюсть.

Опять. Снова первокурсники, и среди них, судя по всему, какая-то новая оборотень-девочка, от которой всех колбасит.

Это повторялось из года в год. Появлялась свежая, яркая мордашка и коридоры превращались в скользкую от слюней и пошлых взглядов тропу. Ажиотаж спадал лишь к середине семестра, когда новизна стиралась. Он и сам через это прошёл, будучи первокурсником. Теперь же ритуал вызывал лишь стойкое, циничное раздражение.

Он уже собирался развернуться и уйти, но в этот миг мимо него прошла. Нет, не так. Порхнула девушка ослепительной, почти неестественной красоты. Мысль о спортзале мгновенно испарилась. А потом он вдохнул.

И забыл всё на свете.

В ноздри ударил запах. Не духи, нет. Запах самки. Дикий, пьянящий, как дух луговых цветов, разогретых в зените самого жаркого летнего дня. Он пронзил мозг, ударил в подкорку, заставив зверя внутри вытянуться струной.

Девушка скрылась за поворотом, а он всё ещё смотрел ей вслед, заворожённый мельканием белоснежных, длинных волос, колыхавшихся в такт её шагам. В голове стояла гулкая, совершенная пустота, нарушаемая лишь одним навязчивым вопросом: Кто она?

***

Он увидел её в актовом зале. Его зверь почуял её раньше потянув вперёд будто на невидимом аркане. В зале декан зачитывал первокурсникам свод правил. Она сидела в первом ряду с неестественно прямой спиной, закинув ногу на ногу.

Взгляд её, пустой и отстранённый, был устремлён в одну точку на стене. Казалось, она не слышала ни единого слова.

Теперь Мстислав мог рассмотреть её. Красивая. Не просто красивая. Божественно прекрасная. Лицо с безупречными, холодными чертами, будто высеченное из мрамора самими богами с Олимпа, дабы явить миру эталон. И в этот миг щелчок памяти поставил всё на свои места.

Селеста Бестужева. Единственная дочь Адара. Глава клана сибирских волков.

Диковинка в этих стенах. Как этот старый пендель, держащий единственное чадо в ежовых рукавицах и за стенами родового особняка, решился её отпустить?

Аплодисменты, прокатившиеся по залу, вырвали её из ступора. Механически, слегка похлопав в ладоши, как и все, она поднялась и направилась к выходу. Мстислав не стал отходить. Он встал в проходе, прислонившись к косяку, намеренно сузив пространство. Хотел разглядеть её вблизи, поймать тот аромат снова, когда она будет протискиваться мимо.

Вот она рядом. Поворачивается к нему боком, чтобы пройти. Делает шаг. И в этот миг — поднимает глаза.

Снизу вверх. Взгляд, пронзительный, как выстрел. Белые ресницы, будто иней. Их глаза встретились. Она замерла на долю секунды. Её зрачки резко расширились, заполняя собой небесно-голубую радужку, почти вытесняя этот хрупкий цвет. Бестужева вздрогнула, резко втянув воздух, и… развернулась. Быстро, почти бесшумно, засеменила прочь на изящных, невероятно совершенных ногах, обтянутых белыми гольфами до колен. Развевающаяся юбка на мгновение открыла взгляду соблазнительный изгиб округлой ягодицы.

Мстислав метнул взгляд вправо, уловив волну чужого, наглого возбуждения. Группа парней у стены не скрывала своих вожделеющих взглядов, провожающих удаляющуюся фигурку.

Выродки, — пронеслось в голове с ледяным презрением.

Но следом вспыхнула тёмная, уверенная усмешка где-то внутри.

Пусть смотрят. Пусть мечтают. Первым её увидел я. Первым её почуял тоже я.

Он медленно выпрямился, чувствуя, как в жилах разливается давно забытый, острый азарт.

И первым у неё тоже буду я.

***

Ладонь, прижатая к груди, не могла усмирить безумную дробь сердца. Селеста Бестужева, прислонившись к холодной кафельной стене уборной, закрыла глаза, пытаясь перевести дух. Мстислав Мори. Чёртов наследник медведей.

В ушах всё ещё стоял гул от его взгляда. Наглого, собственного, звериного. Какого чёрта он вообще забыл в актовом зале первокурсников? Он же учится на четвёртом!

Но этот логичный вопрос тонул в хаосе, который устроило её собственное тело. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из клетки, разгоняя по жилам кровь, которая неслась, словно заряженная тысячами крошечных молний. И всё из-за одного вдоха.

Он пах.

Пах шикарно. Диким лесом после грозы, тёплой медвежьей шерстью, прогретой солнцем, и чем-то глубинным, первобытным, отчего в животе ёкало, а колени слабели.

Да и весь он был… шикарный. Высокий, с плечами, на которых, казалось, можно было держать небесный свод, с осанкой греческого бога войны, не знающего поражений. По щекам Селесты, к её ярости, расползался предательский, жгучий румянец.

Бугай, — зло подумала она, наклоняясь к раковине и старательно умываясь ледяной водой, смывая жар и смущение. Вот надо же было встать в проходе и распространять там свои альфа-флюиды!

Взгляд на наручные часы заставил её вздрогнуть. Через пятнадцать минут должен подъехать Грег, чтобы увезти её обратно.

Дом.

Мысль об этом месте, которое для других хранитель очага и покоя, накрыла её тяжёлой, привычной волной тоски. Для неё дом был тюрьмой. Тюрьмой с высокими каменными стенами, множеством глаз, которые постоянно следили, оценивали, пожирали взглядами, и ждали. Ждали, когда она, ошибётся. Только потому что родилась не сыном.

Селеста подняла глаза на своё отражение в зеркале. Холодные, небесно-голубые глаза, слегка влажные пряди белоснежных волос. Это лицо отец ненавидел больше всего на свете. Лицо его истинной, её матери. Женщины, которую она никогда не видела и о которой знала лишь одну сухую, жестокую фразу: «Погибла в родах».

Схватив сумочку с подоконника, она вышла в коридор, решительно направившись к выходу. Но, спускаясь по широкой лестнице, она замерла.

Чёрт подери…

Мстислав стоял внизу, в холле, облокотившись мощными руками о подоконник. Он стоял вальяжно, расставив длинные, сильные ноги, будто это была его личная территория, которую он только что застолбил.

Боже, Селеста никогда не считала себя маленькой. Как и все женщины-оборотни, она была выше человеческих стандартов, крепче сложена. Но рядом с этим гигантом она ощущала себя хрупкой, почти игрушечной.

Этот здоровяк был выше её отца, а Адар Бестужев отнюдь не низок. Мстислав же был где-то под два метра мрачной скрытой силой. И сейчас из-под полуприкрытых век он целился в неё своими тёмно-зелёными, хищными глазами.

Взгляд его был медленным, собственническим. Он скользнул по её ногам в белых гольфах, прошёлся по линии юбки, надолго задержался на груди, а затем вернулся к лицу. Девушке захотелось скрестить руки на груди, спрятаться. Настолько физическим, осязаемым было это касание. Он уже трогал её этим взглядом.

Жар снова ударил в щёки. Гордо вскинув подбородок, прошла мимо, не удостоив его даже мимолётным взглядом. Не доставит ему удовольствия. Не покажет, как он её взволновал.

На парковке её уже ждал знакомый чёрный автомобиль. Селеста скользнула на заднее сиденье, тяжело выдыхая.

— Ну как, первый день? — раздался спокойный, немного хрипловатый голос с водительского места.

— Очень… напряжённый, я бы сказала.

Грег, её личный водитель. Сухопарый, старый оборотень с лицом, изрезанным морщинами-дорожками, усмехнулся, и его взгляд в зеркале заднего вида стал по-отечески тёплым. Этот человек был ей роднее кого бы то ни было. Он возил её с детского сада, потом в школу, терпеливо помогал с уроками, когда отец лишь требовал безупречности, заплетал первые неумелые косички и всегда, всегда был на её стороне. Он был тихой гаванью в её личном, бушующем море.

Дорога до особняка пролетела в молчании. Грег понимал — ей нужно было прийти в себя. Машина миновала массивные кованые ворота, проползла по идеально прямому гравийному подъезду и замерла у парадного входа, похожего на вход в музей или мавзолей.

Селеста шагнула в прохладный, гулкий мраморный холл, нацеливаясь пройти напрямик, по лестнице в свою комнату. Но путь ей преградил голос. Низкий, ровный, лишённый интонаций.

— Селеста.

Она остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. В полумраке гостиной, в глубоком кожаном кресле у камина, сидел её отец. Адар Бестужев.

— Подойди.

Она повиновалась, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он не спеша поднял на неё глаза. Взгляд цепкий, аналитический, лишённый родительской теплоты. Медленно просканировал её с ног до головы. Он задержался на гольфах, на юбке, на расстёгнутой на одну пуговицу блузке.

— Ты в институт ездила или на блядки? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Что ты на себя напялила? Ты наследница клана волков, а вырядилась, как девка с трассы. Сними это немедленно. И завтра оденься нормально. Как подобает.

От этих слов Селеста побелела. Казалось, воздух выбили из лёгких. Она не нашла, что ответить. Просто резко развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как комок унижения и ярости подступает к горлу.

В своей комнате она захлопнула дверь и прислонилась к ней, глотая злые, беспомощные слёзы. Дрожащими руками стала стаскивать эти чёртовы гольфы, эту чёртову юбку. Что в них было такого? Это была её школьная форма! В ней она ходила одиннадцать лет! Что изменилось теперь, когда она надела её в институт? Ничего. Абсолютно ничего. Просто ему было неугодно. Ему было вечно неугодно всё, что касалось её.

Он всегда хотел мальчика. Всегда. Она была для него живым укором, бельмом на глазу, как он однажды, в пьяном гневе, и высказал. А о её матери… она ненавидела его за те слова, которыми он отзывался о ней. «Не на что не способная человеческая тварь. Не смогла родить сына, ещё и сдохла». Лютой, бешеной яростью ненавидела.

И тут, стоя посреди комнаты, она вспомнила. Ей было пятнадцать. Сильнейшее отравление, жар, ночь. Лето стояло невыносимо душное, и она, вся в поту, открыла окно. Огромная, жёлтая, зловещая луна висела над лесом. И она увидела его.

Адар, смертельно пьяный, шатаясь, шёл от особняка к кромке леса. Там рос небольшой, худощавый, кривобокий дубок. Странный гость среди сплошных елей. Поговаривали, он посадил его сам, но зачем — никто не знал. Спросить же Адара никто никогда не решался.

Она видела, как отец подошёл к дубу, ухватился за его хлипкий ствол и… обрушился на колени. Он не плакал. Он выл. Тихим, надрывным, полным абсолютного отчаяния воем, от которого кровь стыла в жилах даже на расстоянии. Потом встал, отряхнулся и, не оглядываясь, той же пьяной, шатающейся походкой побрёл обратно в дом. Наутро он был холоден, корректен и беспощаден, как всегда. Никто, кроме неё, под светом той жуткой луны, не видел, как глава клана сибирских Волков рыдал, обняв одинокое дерево.

Селеста грустно усмехнулась, вытирая последнюю предательскую слезу с щеки. Что под тем дубом? Памятник? Могила? Часть души её матери, которую он похоронил вместе с ней? Она не знала. Она и имени её не знала. Никто не знал о истинной Адара. Считалось, что он скрывал волчицу потому, что та слаба здоровьем была еще и волченка под сердцем носила и глава клана боялся, что ей кто-нибудь навредит.

А на деле он прятал грязный и позорный по его мнению секрет. Ненавидел всех вокруг и себя. Селеста знала одно: его ненависть к ней и его безутешное горе были двумя сторонами одной медали, которую она была обречена носить.

А завтра снова будет институт. И снова эти зелёные глаза, которые, казалось, видели не её холодную маску наследницы, а сокрытую даже от себя, дрожь.

Она погасила свет и утонула в темноте, слушая, как тикают часы, отсчитывая время до следующего дня в её золотой клетке.

***

Мстислав Мори был чертовски зол. Маленькая проныра сумела его обхитрить, выстроив вокруг себя невидимый, но непроницаемый барьер. Эта бабочка с ледяными крыльями порхала по коридорам института с такой расчетливой скоростью, что он лишь успевал уловить шелест её шагов или мелькнувшую прядь белых волос за поворотом. Она стала призраком, тенью, целенаправленно избегающей его каждый чертов день.

Изменился и её стиль. Исчезли гольфы и пикантная юбка, в которой он впервые её увидел. Теперь она носила исключительно строгие, безупречно сидящие брюки из дорогой шерсти или длинные, закрывающие щиколотки платья из дымчатого шёлка или тяжёлого крепа.

Но сука, какая же она была сексуальная даже в этих… тряпках.

Вещи, безусловно, стоили целое состояние и лепились на её божественных формах как вторая кожа, но сам факт этого укрывательства был вызовом. Варварством.

Издевательством над собственной красотой и над всеми, кто лишён возможности её лицезреть. Такая девушка, думал он, сжимая кулаки в карманах, должна являть себя миру. Не оголяться пошло, нет. Она должна была сиять, как алмаз в правильной оправе: дорогими, подчёркивающими ткани, лёгкой, уверенной походкой и, чёрт побери, улыбками. Улыбки же он у неё не видел ни разу. Только это ледяное, отстранённое безразличие.

Весь день на парах он был рассеян. Голос преподавателя гудел где-то фоном, а перед внутренним взором проплывали то её прямой стан, то изгиб шеи, то губы естественного, сочного вишнёвого цвета. Он ловил себя на том, что ищет её профиль в окне, её силуэт в толпе на перемене. Зверь внутри рычал от неудовлетворённости, требуя погони, захвата, ясности.

После последней пары он, почти на автомате, направился в кабинет своего куратора, профессора Игнатьева, чтобы обсудить черновой план дипломной работы. Открыв дверь, он уже начал было говорить, но голос замер у него в горле.

В дальнем углу кабинета, у высокого окна, залитого косыми лучами заходящего солнца, сидела она. Селеста Бестужева. Склонившись над толстой папкой, она что-то усиленно конспектировала, тонкая ручка в её пальцах скользило по бумаге почти беззвучно. Она была погружена в себя настолько, что не заметила его прихода.

Профессор что-то говорил ему, но Мстислав уже не слушал. Он кивнул, что-то невнятно буркнул в ответ и, отринув все приличия, направился не к стулу у стола преподавателя, а к тому самому дальнему углу. Его тень упала на её страницы.

Она вздрогнула и подняла глаза. Небесно-голубые, широкие от удивления, а затем мгновенно сузившиеся до ледяных щелочек.

— Можно? — его голос прозвучал ниже обычного, немного хрипло.

Не дожидаясь ответа, он придвинул стул и опустился рядом. Слишком близко. На расстоянии, где невозможно было не почувствовать исходящее от него тепло и сводящий её с ума запах. Леса, силы, мужской дерзости.

— Вы что-то хотели, Мори? — её тон был ровным, но в нём читалась сталь.

— Наблюдаю, — он откинулся на спинку стула, изучая её. — Вы, оказывается, не только искусно избегаете людей, но и прилежно учитесь. Неожиданное сочетание для наследницы такого клана.

Её пальцы чуть сильнее сжали ручку.

— Моя учёба — моё личное дело. Как и маршруты передвижения.

— О, не только личное, — парировал он, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Вы лишаете институт эстетического удовольствия. Это уже вопрос общественный.

— Сводите счёт эстетике в музее, — отрезала она, возвращаясь к конспектам, всем видом демонстрируя, что разговор окончен.

Но он не собирался уходить. Его взгляд прилип к её губам. Они шевелились, когда она, бормоча что-то себе под нос, перечитывала написанное. Мягкие, чуть влажные, насыщенного вишнёвого оттенка. Его мозг, отключённый звериным инстинктом и неделей навязчивых мыслей, совершил предательский, идиотский скачок. А такого же цвета у неё соски?

Мысль ударила, как обухом. Горячая, наглая, физиологичная. И его тело отреагировало мгновенно и предательски. Волна жара прокатилась по жилам, кровь бросилась вниз, и он почувствовал знакомое, мощное напряжение. Он даже не успел взять себя в руки.

Селеста резко повела носом. Её обоняние, тонкое и чуткое, уловило мгновенную перемену в его запахе — всплеск тестостерона, тёмный, плотный, желающий аромат возбуждения. Щёки её полыхнули алым пожаром, от контраста с белизной кожи казавшимся ещё ярче. Она вскочила, будто её ударило током. Бумаги полетели на пол.

— Извращенец! — вырвалось у неё с шипящей, сдавленной яростью. В её глазах горел не просто гнев, а оскорблённое, дикое негодование. Она сгребла оставшиеся вещи в охапку, не глядя на него, и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью.

Мстислав остался сидеть, оглушённый тишиной, воцарившейся после её ухода. Сердце колотилось о рёбра. Профессор Игнатьев кашлянул на другом конце кабинета.

— Мстислав, у вас там всё в порядке?

— Всё, — глухо ответил он, наклоняясь, чтобы собрать её обронённые листы. Его пальцы коснулись бумаги, на которой её почерк. Острый, изящный, несгибаемый. — Всё в полном порядке.

И он был этим грёбаным извращенцем. Потому что возбудиться только от того, как она шевелила губами, и от одной похабной мысли. Это выходило за все мыслимые рамки приличия и его собственного контроля. Но вместе со стыдом и яростью на себя внутри поднималось и что-то иное. Азарт. Вызов, который она бросила не словами, а самим своим существованием. Она не просто избегала его. Она боялась его. Боялась той силы, что тянула их друг к другу.

Он медленно поднялся, сунув её бумаги себе в папку. Не отдаст сейчас. Принесёт потом. Обязательно. У него теперь был идеальный предлог.

«Извращенец», — эхом звучало у него в голове. И он, глядя в опустевший угол, где ещё витал лёгкий шлейф её аромата . Луговых цветов и холодного шёлка. Он усмехнулся. Да. Возможно. Но эта маленькая ледяная волчица только что дала ему понять, что она тоже всё чувствует. И её бегство было не отвращением. Это была паника. Паника загнанного в угол зверька, который почуял, что ловушка захлопнулась.

Игра, как он и думал, только начиналась. И правила в ней диктовал он.