Моя. По праву истинности

15. Пушок

Врач, пожилой мужчина с усталыми, но внимательными глазами, осмотрел меня, прослушал, измерил давление и снова покачал головой, на его лице застыла маска профессиональной озабоченности.

— Я вынужден оставить вас до утра под наблюдением, — заключил он, снимая стетоскоп. — Вы в положении и пережили сильнейший стресс. Нам нужно убедиться, что с малышом все в порядке, и стабилизировать ваше состояние.

Сердце екнуло. Я украдкой взглянула на дверь, за которой, как я знала, дежурила та самая бледная медсестра.

— Доктор, можно… не говорить о моем положении человеку, который нас привез? — попросила я тихо, почти шепотом.

Он нахмурился, его взгляд стал изучающим.

— Как пожелаете, — наконец кивнул он, и я выдохнула с облегчением. Этот ребенок был моим. Я не была готова отдавать эту тайну, эту последнюю крепость своего сердца, тому, кто так легко разрушил меня.

Мы вышли в коридор. Медсестра сидела на стуле у стены, и при нашем появлении вскочила, словно солдат по команде «смирно».

— Любовь Николаевна, будьте добры, сопроводите Агату Серову в палату. Сегодня и завтра она проведет у нас.

Я повернулась к врачу, насторожившись.

— Вы же только что сказали, что сегодня я остаюсь, а завтра могу уйти?

Он тяжело вздохнул, поправил очки на переносице.

— Мне нужно время для того, чтобы получить ваши анализы. Их у вас только что взяли, и некоторые из них готовятся дольше, — он сделал едва заметную паузу, — с учетом вашей проблемы.

Слово «проблемы» он выделил так, чтобы стоящая рядом Любовь Николаевна ничего не заподозрила. То, как она боялась Бестужева, не оставляло сомнений — стоило ему спросить, и она бы выложила все, включая цвет моих носков. Я кивнула в благодарность и пошла вслед за женщиной, чье лицо снова стало маской отстраненности.

Пока мы шли по бесконечным, сверкающим стерильностью коридорам, я тихо спросила:

— Подскажите, пожалуйста, а когда я могу увидеть своего брата?

Она остановилась, достала телефон и что-то быстро набрала, не глядя на меня.

— Сейчас можно. Но он спит. Его только-только привели в порядок.

Ее голос был холодным и не выражал никаких эмоций, давая понять, что тема для нее закрыта. Мы прошли еще немного, и она отворила передо мной дверь очередной палаты.

На единственной кровати лежал Агастус. Его переодели в стандартную больничную пижаму синего цвета, которая висела на его исхудавшем теле мешком. Длинные, влажные черные волосы были закинуты назад и свисали с края железной кровати, с которого капала вода на пол.

Видимо, чтобы подушку не намочить, но могли бы вытереть их нормально…— мелькнула у меня мысль. Его борода, теперь чистая, но все еще густая, тоже была влажной.

Интересно, как же он выглядит без нее? Я помнила его восемнадцатилетним мальчишкой — хулиганистым, порывистым, невероятно живым. Он, конечно, был красавчиком, унаследовавшим гордые черты отца и бездонные карие глаза матери.

Сейчас, когда грязь и кровь смыли, я разглядела на его бледной коже те самые, знакомые до слез, веснушки, рассыпавшиеся по переносице и скулам.

Я подошла и присела на стул рядом, взяв его худую, изможденную руку в свои. Кожа была холодной и тонкой, как бумага. Я сжала ее крепко, словно боялась, что он исчезнет, растворится, как те видения, что преследовали меня в доме Громова.

Боже, как же я по нему соскучилась. Эта мысль пришла не из памяти, а из самой глубины души, из того места, что все эти годы оставалось пустым, не зная, чем заполнено. Я не помнила его, но какая-то часть меня тосковала по нему все эти годы. Ведь даже моё новое имя как попытка поглощенного печатью сознания закричать мне - вспомни!! Агата и Агастус… Так близко и неимоверно далеко.

На глазах наворачивались предательские слезы, но я сжала веки, не давая им пролиться. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас он жив. Он на свободе. Он рядом со мной. Мы вместе. Это было чудом, которое перевешивало всю боль и страх.

Нам по-прежнему угрожал Игнат, но на этот раз ему не удастся выйти сухим из воды. Правда начала всплывать. Клан Сириуса видел моего брата, слышал его имя. И мы вернем себе по праву то, что принадлежало нам — наши имена, нашу фамилию, нашу жизнь и наше предназначение.

На наших плечах, хотели мы того или нет, лежала огромная ответственность, которую диктовал нам дар. Мы не могли просто взять и сбежать, спрятаться. Нет.

Арбитры были слишком важной частью хрупкого механизма, скрепляющего мир оборотней. Да, они существовали не в каждом уголке мира, но в таких гигантских, диких и кипящих страстями регионах, как Сибирь, где сосуществовали и враждовали несколько могущественных кланов, их роль была первостепенной.

Каким бы сильным ни был альфа клана, он не мог уследить за всем, не мог быть абсолютно объективным в спорах со своими врагами. И здесь появлялись мы. Мы должны были вернуть себе место, чтобы вернуть справедливость. Судить честно и непредвзято. Оберегать людей от оборотней и оборотней — от людей и от самих себя.

Держать баланс, не давая кланам в кровавой междоусобице уничтожить друг друга и навредить людям. Все должно было быть честно. Все должно было быть по закону.

Я погладила его руку, и он вздрогнул. Его веки затрепетали, а потом медленно приподнялись, открывая мутные, не осознающие реальность карие глаза. Его взгляд беспокойно забегал по стенам, потолку, пока не наткнулся на меня. В них мелькнуло недоумение, а потом — ослепительное, дикое понимание.

Он резко сжал мою руку и сел так быстро, что за моей спиной раздался приглушенный вскрик. Это была Любовь Николаевна, все еще стоявшая у двери. Она, видимо, испугалась такого резкого движения от только что бесчувственного пациента.

Но Агастус не видел никого, кроме меня. Он рванулся ко мне, обхватил своими костлявыми, но все еще сильными руками и прижал к своей груди так крепко, что на секунду перехватило дыхание.

Я перебралась со стула на край кровати, обняв его в ответ, уткнувшись лицом в его шею. Вдыхая запах больничного шампуня, от его влажных волос и бороды. Колючие пряди лезли в нос и холодили кожу.

— Я думал, мне все это приснилось, — его голос был хриплым шепотом прямо у моего уха. — Что я окончательно схожу с ума, сидя в этом подвале. Ты не представляешь, как часто мне снилось, что я наконец-то оттуда выбрался и нашел тебя.

— Теперь мы вместе, — прошептала в ответ, прижимаясь к нему еще сильнее, чувствуя, как под тонкой тканью пижамы проступают его ребра. — И я буду рядом с тобой.

Он провел рукой по моим волосам, долгим, почти невесомым жестом, словно проверяя, реальны ли они. Потом тихо спросил:

— Расскажи мне, как ты жила все это время. Игнат… он часто говорил мне, что ты умерла. И я так боялся однажды поверить, что это правда.

И я рассказала. Сидя на его больничной кровати, все так же держа его за руку, я поведала ему историю Агаты Серовой. Начала с заправки, с первых обрывочных воспоминаний — женщины, которая стала мне мамой, одиночества в школе, насмешек из-за «седых» волос и грязной спины.

Рассказала об институте, о Мире и Владлене, о том, как обрела и как потеряла друзей. Я говорила о своей мечте отучиться в лучшем институте города, о той жизни, которую так тщательно выстраивала и которая рухнула в одночасье.

Я умолчала лишь об одном — о Бестужеве. Эта рана была еще слишком свежа, слишком личная, чтобы выставлять ее напоказ даже перед родным братом.

Когда я закончила, упомянув вскользь свою первую встречу с Игнатом у роддома, когда навещала Лизу, он тихо произнес:

— Я думаю, он не знал, кто ты на самом деле. В нашей семье не было блондинов. Помнишь, ты в детстве была моим маленьким черноволосым чертенком? А тут… — он отстранился, чтобы посмотреть на мои волосы, и в его глазах отразилась горькая нежность. — Твои волосы белые. И ты выросла, изменилась. Совершенно не похожа на себя в детстве. Это сыграло нам на руку.

Я кивала, продолжая поглаживать его по спине, чувствуя, как под пальцами проступают кости и напряженные мышцы. За моей спиной Любовь Николаевна прочистила горло, напоминая о себе.

— Вам нужно идти в вашу палату, — произнесла она безразличным тоном. — Скоро кончается моя смена, и мне нужно выдать вам чистые вещи и принадлежности для душа.

Я нехотя оторвалась от брата.

— Я еще приду, — пообещала я ему шепотом.

Он кивнул и с видимым усилием разжал пальцы, отпуская мою руку. В его глазах читалась та же невысказанная тоска, что грызла и меня.

Когда я пришла в свою палату — небольшую, но чистую и уединенную, — в душе все еще трепетала странная, почти иррациональная вера в то, что все это правда. Что я — это я. Что все, что произошло, произошло наяву. Что мой брат жив, что я спасена. Что в этом огромном, жестоком мире я не одна. У меня есть семья. У меня есть Лиза. И скоро… скоро будет ребенок.

Помыться в душе после всех этих событий было ощущением чистого, безмятежного блаженства. Смыть с себя всю грязь, пот, запах страха и чужую кровь — кровь Бестужева. Я заметила, что мой живот стал чуть более округлым, упругим.

Как же ты быстро растешь, моя маленькая фасолинка... Я положила на него ладонь, и на секунду мне показалось, что я чувствую слабое, ответное тепло.

Облачившись в больничную пижаму. Простые белые хлопковые штаны и свободную футболку, которая сползала с одного плеча, почувствовала себя почти умиротворенной.

Ну и ладно, главное, что вещи чистые. Я аккуратно, почти механически, принялась за стирку. В раковине, с куском мыла, я отстирала свой свитер, тщательно ополаскивая алые пятна, затем джинсы и нижнее белье.

Ну и что, что мылом? Все равно смогла отстирать. Движения были привычными. Когда-то, у нас сломался стиральная машинка, и мы с мамой целую неделю стирали все вручную в тазу, пока она не получила зарплату и не купила недорогой полуавтомат. Эти воспоминания были такими далекими, почти идиллическими на фоне нынешнего кошмара.

Разложив выстиранные вещи на горячей батарее, пышущей сухим жаром, я наконец рухнула на кровать. Усталость накрыла меня с головой, тяжелая и всепоглощающая. Я провалилась в сон мгновенно, словно в черную, бездонную яму.

А пришла в себя от ощущения тряски. Кто-то настойчиво толкал мою кровать. Глаза сами собой распахнулись, и я увидела над своим лицом огромную белую морду с прижатыми к голове ушами и парой бездонных, синих, как летнее небо, глаз. А потом на меня обрушился шершавый, влажный язык и поток горячих, щедрых слюней.

— Пушок? — прошептала еще не веря своим глазам.

Аккуратно, стараясь не спугнуть, я отодвинула морду пса, который, казалось, и не думал останавливаться. Он лизнул меня еще раз, от подбородка до уха, и тогда я села.

Пес, недолго думая, запрыгнул на кровать и улегся поверх моих ног, придавив меня своей внушительной тяжестью. Он положил огромную, пушистую голову мне прямо на грудь, помахивая хвостом и смотря на меня преданным, ожидающим взглядом.

Какой же он огромный. Мысль пронеслась с оттенком паники. Мне кажется, или он стал еще больше?

Пушок своими размерами затмевал любую собаку, которую я видела. Или это все-таки не собака? — мелькнула догадка, но я тут же отбросила ее, слишком уставшая, чтобы анализировать. Я принялась поглаживать его между ушами. Его большая туша была напряжена, и я заметила, что своим телом он старался прижать именно мои ноги, в то время как голову положил аккуратно, избегая даже малейшего давления на живот. За эту удивительную, почти человеческую деликатность я была ему безмерно благодарна.

— Кто же тебя пустил сюда, а? — тихо прошептала я, обращаясь скорее к самой себе, в пустоту тихой палаты. — Это ведь больница, Пушок. Стерильное помещение.

Ответ был очевиден. Только один человек мог проигнорировать все правила и оставить своего зверя рядом со мной. На какой черт Бестужев подсунул его сюда? Боится, что сбегу? Поставил мохнатым охранником?

Пушок, кажется, уловил направление моих мыслей. Он млел под поглаживаниями, издавая тихое, довольное поскуливание, и как только я останавливалась, тут же тыкался мне в руку своим холодным носом, требуя продолжения. И, странное дело, я действительно по нему соскучилась. В его простом, безоговорочном обожании не было ни капли той яростной, разрушительной злости, что исходила от его хозяина. Он был просто счастлив меня видеть. И в этой простоте было какое-то исцеление.

Дверь в палату неожиданно распахнулась. На пороге стоял мой брат. В руках он держал капельницу на колесиках. Длинные волосы были заплетены в небрежную, но уже аккуратную косу, и при свете я разглядела в черной массе тонкие, словно посеребренные инеем, пряди.

Седые волосы. Видимо, от стресса, от пыток. Его взгляд скользнул по мне, а затем упал на Пушка. Он приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло нечто среднее между изумлением и раздражением.

— И кто, — произнес Агастус сухим тоном, — пустил сюда этого оборотня в обличии зверя?

Он метнул на Пушка пронзительный взгляд. Пес, как ни в чем не бывало, лишь глубже зарылся головой мне в футболку на груди, прижимая мои бедра своими тяжелыми лапами, и посмотрел на меня самым невинным, преданным и доверчивым взглядом, какой только можно себе представить.

А у меня в голове, словно отголосок давно забытого урока, медленно и четко проявилась мысль, которую я раньше отгоняла: Оборотня. Он назвал его оборотнем. Не просто зверем. Оборотнем. Ну нет… Это же точно не может быть… Да нет…

P.S Дорогие девочки! Ловите ещё одну главу как и обещала. Иллюстрации не могут передать все величие и размеры Пушка-Снежка) Он намного больше по книге)