Моя. По праву истинности

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 4

***

Вот только он не явился.

Первые сутки Селеста провела у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник. Её тело помнило каждое его прикосновение, а губы вкус его поцелуев, смешанный с кровью и озёрным воздухом.

Она ждала.

Каждый скрип колес на гравийной дороге заставлял её сердце бешено колотиться, а взгляд метаться в поисках знакомой высокой фигуры. К вечеру к надежде примешалась первая, острая как игла, тревога.

Что-то не так.

Она прижала ладонь к метке на шее. Серебристый узор под кожей, узор их истинности, отозвался слабым, далёким теплом, словно эхо. Связь была живая, но тихая, приглушённая непонятной дистанцией. Он жив. Он должен был ехать. Он обещал.

Второй день начался со звука тяжёлого засова на двери её комнаты и грубого стука подноса о пол. На окна, через которые она когда-то впустила его в свою жизнь, прикручивали железные решётки. Работники делали это быстро, избегая её взгляда. Селеста молча наблюдала, как свободное пространство сужается до размеры роскошной клетки. Её волчица, обычно тихиая и подавленная, забеспокоилась, жалобно заскреблась внутри.

Она попыталась протестовать, ударить кулаком в дверь, но в ответ получила лишь глухое эхо и приказ «сидеть тихо» из-за двери. Её авторитет в этом доме, и без того призрачный, теперь и вовсе обратился в ничто.В пепел.

И жизнь её стала пепелищем.

На третий день пришло отчаяние.

Она металась по комнате, тряся решётку, пробуя её на прочность. Звала своего зверя, пыталась ощутить в себе ту дикую силу, что позволила бы вырваться. Но её волчица был загнан в угол страхом перед альфой-отцом и её собственной, всепоглощающей растерянностью.

Силы не было.

Была лишь трясущаяся, мелкая дрожь во всём теле и комок ледяного ужаса в горле. Она кричала в запертую дверь, напоминая о Бое Чести, о древних законах, о его поражении. Её голос, сначала яростный, к вечеру стал хриплым и сломанным, а потом и вовсе умолк. Ответом была лишь гробовая тишина особняка.

Вечером третьего дня дверь распахнулась. В проёме стоял Адар. От него пахло дорогим коньяком и чем-то едким, злым. Его лицо, обычно собранное и холодное, было опухшим, глаза мутными, но в них горел знакомый, ненавидящий огонь.

— Ну что, шлюха? — его голос был тихим, шипящим, и от этого в разы страшнее любого крика. Он шагнул в комнату, и пространство наполнилось его тяжёлой, пьяной аурой. — Где твой спаситель? Где твой благородный медведь? А? Показал себя во всей красе, да?

Селеста отступила к стене, нащупывая её спиной.

— Он придёт, — выдохнула она, и собственный голос показался ей слабым, детским. — Он победил. Он…

— Он уже забыл дорогу! — перебил Адар, сделав шаг вперёд. — Или, может, вспомнил, что ты дочь его врага. Что ты никчемная обуза. Игрушка на одну ночь. Трахнул и бросил. Как последнюю дуру, которой ты и являешься. А меня он победил только чтобы эго потешить!

Каждое слово било точнее кулака. Селеста качнулась, будто от физического удара. Глаза её наполнились предательскими слезами.

— Неправда… — прошептала она. — Он не такой. Он… любит меня.

Последние слова сорвались с губ нечаянно, и она сама испугалась их. Любит? Они ни разу не говорили об этом. Была страсть, была ярость, была истинность. А любовь…

Адар фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Селесте захотелось провалиться сквозь пол.

— Любит, — передразнил он, скривив губы. — Ты даже представить не можешь, на что способны эти медвежьи недолюдки. На ложь. На подлость. Он выиграл бой, потешил своё эго, и ему хватит. А ты тут рыдаешь, как дура. Наследница Волков? Ты никчемное ничтожество! Позор моей крови.

Он развернулся и вышел, захлопнув дверь. Щелчок засова прозвучал громче грома.

Селеста сползла по стене на пол, обхватив колени. Тихие, сухие рыдания сотрясали её тело. Логика отца была чудовищно убедительной. Кто такой Мстислав Мори для неё?

Несколько встреч, одна ночь, битва. Что он знал о ней? Почему он должен был рисковать всем ради дочери своего врага? Может, она и правда была просто авантюрой, вызовом, способом унизить клан Волков?

Но тогда… метка. Тёплая, живая метка на её шее. Это не мог быть обман.

Или мог? Сомнения, как черви, точили изнутри.

На четвертый, пятый, шестой дни она уже не плакала. Она сидела у окна, уставившись в одну точку на горизонте, где синела полоска леса. Она почти не ела, принесённую пищу отодвигала в сторону.

Сон приходил урывками, наполненный кошмарами: то он шёл к ней через лес, но не мог дойти, то он смеялся, глядя на неё из окна чужой машины. Она чувствовала себя пустой. Выжженной. Ожидание превратилось в пытку, надежда в изощрённую форму отчаяния.

Единственной живой точкой в этом онемении была метка. Иногда, в тишине ночи, ей казалось, что она чувствует сквозь неё отголосок. Не мысли, не слова, а просто волну боли, или ярости, или… беспомощности? Она не понимала. Это только мучило сильнее.

На седьмое утро она уже ничего не ждала. Она просто существовала. Дышала. Смотрела. Мысли вязли в густой, чёрной паутине апатии. Рассвет окрасил небо в грязно-розовый цвет.

И тут тишину разорвал рёв.

Не человеческий крик, а рёв зверя, доведённого до предела. Гулкий, басистый, полный такой первобытной ярости, что стёкла в её комнате задребезжали. За ним — топот ног, лай собак, крики перепуганной прислуги.

— Адар! Выходи, подлый ублюдок! Грязный сукин сын! Я убью тебя, это ты тварь сделал!

Сердце Селесты, казалось, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Этот голос… он был похож. Тот же тембр, та же мощь, но старше, изломанней. Это был не Мстислав.

Она сорвалась с места. Разум отключился, остался лишь слепой, животный порыв. Она отскочила к противоположной стене, сделала два шага разбега и всей силой своего отчаяния, всего накопленного за неделю ужаса, ударила плечом в массивную дубовую дверь.

Раздался оглушительный, сухой хруст. Не дерева, а её собственной ключицы. Белая, ослепляющая боль ударила в мозг. Дверь с треском сорвалась с верхней петли и повисла, перекошенная. Селеста, согнувшись, схватилась за повреждённое плечо. Боль была невероятной, пылающей. Она завыла. Низко, по-звериному, но не остановилась.

Протиснувшись в щель, она слетела вниз по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами, игнорируя попытки каких-то новых, незнакомых оборотней её перехватить.

В холле, у открытой парадной двери, стояли они. Адар, бледный, сжавший кулаки. И перед ним мужчина. Руслан Мори. Он был как гора, готовую обрушиться. Одежда на нём была помята, волосы всклокочены, а на лице, в глубоких морщинах, застыло выражение такого неконтролируемого горя и гнева, что было страшно смотреть.

Селеста, не помня себя, бросилась к отцу. Здоровая рука вцепилась в ворот его рубашки.

— Где он?! — её голос сорвался на визг, в котором было всё: и неделя страха, и боль от сломанной кости, и последняя искра надежды. — Это ты! Ты сделал! Где Мстислав?!

Адар, ошеломлённый её появлением, её диким видом, грубо вывернул её запястье. Боль в плече вспыхнула с новой силой. Он отшвырнул её от себя.

— Уймись, дура! — прошипел он, но его внимание было приковано к Руслану.

Руслан Мори на миг замолчал, увидев Селесту. Его взгляд, острый как клинок, метнулся к её шее, к серебристому узору, сиявшему сквозь спутанные волосы. В его глазах мелькнуло что-то невыносимо сложное — признание, боль, вспышка ярости, направленной уже, казалось, и на неё тоже. Его сын пометил её. Истинность была настоящей.

Не гони на меня свою брехню, Мори! — рявкнул Адар, возвращаясь к главному. — Я не трогал твоего щенка!

— Мой сын был дома тем утром! Живой! Потом сел в машину и поехал. К тебе. За ней. — Он ткнул пальцем в сторону Селесты. — И пропал. Машину нашли на обочине дороги. Пустую. Куда ты его дел? Он наследник моего клана! Как ты посмел?!

Адар вскипел. Его желваки заходили ходуном.

— Я проиграл Бой Чести по всем правилам! Он ушёл с поля живым! Я больше его не видел! Ищи своих врагов, Мори, а не лезь сюда с обвинениями!

— Врагов?! — Руслан зарычал так, что по спине Селесты пробежали мурашки. — Самый лютый враг моего сына — это ты и твоё грязное отродье! Ты проиграл и решил взять коварством! Я спалю твою проклятую усадьбу! Я перегрызу глотку каждому, кто был причастен!

Они стояли друг напротив друга, два альфы, и воздух между ними трещал от сконцентрированной ненависти. Селеста, прижимая больную руку, смотрела на них, и мир вокруг расплывался. Он ехал. Ко мне. И пропал. Значит, не бросил. Не обманул. Его… забрали. Убрали. Мысль была настолько чудовищной, что её разум отказывался принять её полностью.

В этот момент на территорию ворвались чёрные внедорожники. Из них быстро вышли мужчины в черной форме и один в белой. Арбитры.

— Прекратите! Немедленно! Руслан, ты нарушаешь договор о ненападении! Адар, объяснись!

Началась тяжёлая, гнетущая процедура выяснения. Селесту, полубезумную от боли и шока, почти на руках унесли обратно наверх, пока мужчины скрылись в кабинете.

Дверь в её комнату, теперь окончательно сломанную, просто прикрыли, выставив у входа двух молчаливых охранников.

Последующие дни текли сквозь неё, как сквозь сито. Объявили официальные поиски. Мстислава Мори признали пропавшим без вести. Совет вёл расследование, допрашивал Адара и его людей. Руслан Мори, сдавленный формальностями и угрозой санкций, больше не приезжал с криками, но его молчаливая, зловещая ярость витала в воздухе.

Селесту, после того как ей зафиксировали сломанную ключицу, снова стали выпускать в институт. Приказ отца был прост: метку скрывать, о произошедшем молчать, вести себя «как подобает». Все слуги, бывшие свидетелями того утра, куда-то бесследно исчезли. Их место заняли новые лица. Чужие, холодные, не связанные с ней ничем.

Она ходила на пары как автомат. Тело двигалось, глаза видели, уши слышали, но внутри была глухая, немыслимая пустота. Её преследовал запах озера, сосны и его кожи. Временами, когда ветер доносил из леса знакомые ароматы, её подташнивало. Она списывала это на стресс, на бессонницу, на боль.

Отчаяние ищет выхода. В одной из бессонных ночей, роясь в старом комоде, она нашла забытую пачку сигарет. Селеста никогда не курила. Сигареты принадлежали Грегу. Он как-то их забыл у неё в комнате, а она спрятала их потому что он уже был старенький и ему по её мнению нужно было бросать курить.

Сейчас этот жест казался актом бунта, пусть и жалкого, против всего: против отца, против судьбы, против собственного бессилия. Она открыла окно, прикурила от зажигалки. Первая затяжка обожгла лёгкие, вызывая спазм и кашель.

Вторая… Голова закружилась, мир поплыл, запах гари смешался с запахом ночи. Она не заметила, как выронила сигарету на ковёр. Пламя с жадностью лизнуло сухую шерсть. Темнота нахлынула быстрее, чем запах палёного успел стать удушающим.

Очнулась она от резкой боли в щеке. Над ней склонилось багровое, искажённое яростью лицо отца.

— Совсем обнаглела?! Сжечь себя вздумала?! Идиотка!

Его голос был далёким, как из-под воды. Она молча отвернулась, поднялась, шатаясь, и, держась за стены, вышла из комнаты, прошла через молчаливый дом, через парк.

Она не помнила дороги. Помнила только, что очнулась уже сидящей на песке у Их Озера. Было холодно. Небо затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Она просидела так несколько часов, не шевелясь, пока её пальцы не посинели, а тело не онемело от холода.

Ни боли, ни страха — ничего.

Её нашли уже под утро. Адар, молча, со злым, озабоченным лицом, приволок её обратно.

А утром она проснулась от того, что мир перевернулся. Волна тошноты поднялась из самого подреберья, выворачивая наизнанку. Потом накатил жар. Сухой, сжигающий, от которого стыла кровь в жилах и гудело в ушах. Тело ломило так, будто её переехал грузовик. Это была не простуда. Оборотни почти не болели, а если заболевали — значит, что-то шло не так на самом глубоком, физиологическом уровне.

Вызванная знахарка, древняя старуха с руками, похожими на корни дерева, долго возилась около неё. Щупала пульс на запястье, на шее, прикладывала ухо к животу, ворча что-то себе под нос. Селеста лежала с закрытыми глазами, пытаясь отстраниться от жара и боли. Потом знахарка отодвинулась. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Селеста открыла глаза и увидела, как старуха смотрит не на неё, а куда-то в пространство, а её сморщенные губы плотно сжаты.

— Ну что? — раздался из дверного проёма голос Адара. Он не вошёл, оставаясь на пороге, как будто боялся заразиться.

Знахарка медленно повернула к нему голову. Её старые, мутные глаза были полны не привычной ворчливости, а какой-то странной, почти испуганной серьёзности.

— Лихорадка… трясучка… ерунда, — прошамкала она, и каждое слово падало, как камень. — Причина не в хвори. Дело в другом.

Она сделала паузу, и в этой паузе сконцентрировалась вся неотвратимость надвигающейся бури.

— Она беременна.

***

Кабинет Адара Бестужева всегда пахло старым деревом, дорогим табаком и властью. Но в тот день запах был иным. Отчаянием и холодной жестокостью, витавшими в воздухе гуще сигарного дыма. Селеста стояла перед массивным столом отца, ощущая, как каждая фраза вбивает в неё новый гвоздь.

— Ты должна понимать, Селеста. Должна. От тебя зависит будущее клана.

Она не отвечала, глядя куда-то мимо него, в тёмное окно, за которым угадывались очертания парка. Её золотой клетки. Внутри, под сердцем, теплилась новая жизнь, единственная настоящая вещь в этом кошмаре.

— Понимать? — её голос прозвучал тихо, но чётко, будто тонкий лезвие, разрезающее тяжёлую ткань молчания. — Понимать, что ты собираешься обмануть оборотня, которого сам же к себе приблизил? Подсунуть ему «порченый товар» с сюрпризом и выдать это за правду? Лишить его возможной истинной в угоду своим амбициям?

Адар резко ударил ладонью по столешнице. Звонко хлопнула хрустальная пепельница.

— Да что ты заладила: истинность да истинность! Кому она принесла счастье? Мне? — Его голос сорвался на крик, в котором прорвалась давно накопившаяся горечь. — Может, тебе? Это чёртово проклятие, как ты не понимаешь! Оно только мешает! Будь мы как люди, что могут рожать от кого хотят, мы бы выбирали себе пары по уму, по расчёту, а не по указке слепой судьбы!

— А ты счастлив отец? Тебе… стало легче, когда она умерла?

Он застыл на короткий миг. В глазах отразилась тень пустоты. Но затем вскочил, зашагал по кабинету, его тень, огромная и угловатая, металась по стенам.

— Я… ведь умру когда-нибудь. И что ты будешь делать? Тебя же разорвут на части в этом клане, как стаю голодных псов! Будет прекрасно, если родишь сына. Но ему нужно вырасти, чтобы встать во главе. А ты не сможешь его защитить. Не сможешь удержать власть до его совершеннолетия.

— Да, я не смогу, — согласилась она, понимая, что он не ответил на вопрос. И не ответит. И в её голосе прозвучала вся горечь прожитых лет под его презрительным взглядом. — Я ведь женщина. Никчемное создание. Так ты всегда считал.

— Селеста! — он обернулся к ней, и в его глазах, помимо привычной ярости, вспыхнуло что-то отчаянное, почти умоляющее. — Я пытаюсь защитить тебя! Я нашёл способ как обхитрить судьбу! Обхитрить Гиена! Ради своего щенка ты должна это сделать. Вырастет он — меня уже здесь не будет. Делайте вы что хотите. Только сохрани клан. Подумай о тех оборотнях, которые зависят от нашего дома. Возглавит всё равно твой сын. Или дочь… но я надеюсь, что это будет мальчик. Дай ему вырасти в семье. В безопасности.

Слово «безопасность» повисло в воздухе горькой насмешкой. Но она услышала в его словах не ложную заботу, а холодный, отчаянный расчёт. В её нерождённом ребёнке, в наследнике крови Мори, он видел инструмент. И ради этого он был готов на любое падение.

Она сдалась. Не потому что поверила. А потому что поняла: альтернатива — война со всем кланом, где её ребёнок станет первой и самой лёгкой добычей.

Механика обмана была отточенной и циничной. Гиен, честолюбивый и не слишком умный оборотень из клана юга, был идеальной мишенью. Его опоили, подсадили в постель к Селесте, а наутро предъявили ему «чудо» — свежую, парную метку на его шее. Работа знахарки, старой и запуганной, была виртуозной: узор переливался, отзывался на близость Селесты, имитировал истинность. Но и у него был свой срок. Гиен сиял от счастья. Он, заурядный хищник, оказался истинной парой для дочери самого Адара Бестужева!

Селеста играла свою роль с ледяным, пугающим совершенством. Её молчание, её отстранённость, её физическое отвращение к его прикосновениям были истолкованы как врождённая холодность аристократки. Гордая белая волчица. Гиен пытался растопить этот лёд первые месяцы, затем махнул рукой, утешаясь мыслью о наследнике и теплом местечке главы клана.

Беременность стала гениальным спектаклем. Селесте пришлось быстро взрослеть. Сменить мягкую болезненную кожу на металлическую броню. С помощью той же знахарки Селеста страдала от чудовищного токсикоза, мигреней, слабости. Это оправдывало её полное затворничество, отдельную спальню, отсутствие каких-либо супружеских отношений. Гиен ворчал, но верил. Слишком велик был его страх потерять долгожданного ключ к власти.

Роды, якобы стремительные и преждевременные, стали для него громом среди ясного неба. Он метался за дверями, искренне переживая за «свою» истинную и ребёнка. А Селеста, стиснув зубы в беззвучном крике от настоящей физической боли и боли душевной, давала жизнь своему сыну. Их с Мстиславом сыну.

И когда акушерка положила ей на грудь маленький, тёплый, жалобно пищащий комочек с серебристым пушком на голове, мир перевернулся в очередной раз.

Всё перестало иметь значение. Ложь, предательство, грязь. Все отступило, схлопнулось до размеров этого хрупкого существа. Осталась только всепоглощающая, дикая, животная любовь.

— Сириус, — прошептала она, касаясь губами его влажного темени. — Я назову тебя Сириусом.

Адар, узнав, скрежетал зубами. Он должен носить имя которое даст мужчина!

Но Селеста впервые посмотрела на отца не как запуганная дочь, а как мать, защищающая щенка. В её ледяных глазах горел вызов.

Его имя Сириус. Самая яркая звезда. Пёсья звезда. Имя надежды.

Она не спорила. И он отступил. Это была её первая, крошечная победа.

Отношения с Гиеном превратились в ледяной, изматывающий фарс. Она жила в отдельной части особняка, целиком посвятив себя сыну. Гиен раздражённый её холодностью, быстро нашёл утешение на стороне. Его подозрения относительно происхождения Сириуса, подогреваемые всё более явным отсутствием внешнего сходства, росли, как нарыв. Но он молчал. Метка отзывалась, а она не врет.

Единственным лучом света в этой тьме была фотография поларойд, спрятанная в потайном отделении её шкатулки. Два спящих студента. Мстислав охраняющей громадой рядом с ней. Доказательство того, что всё было. Что он существовал. Что была не только вражда и страсть, но и эта простая, человеческая близость. Это был её талисман, её доказательство собственной несуществующей жизни.

Когда давление стало невыносимым, она, рискуя всем, поехала к Мирославу Громову, арбитру, и выложила ему всю правду. Мужчина слушал, и его лицо становилось всё мрачнее.

Два старых дурня! Совсем честь потеряли! — рявкнул он, пообещав помочь, но предупредив: вырвать её и сына из законного брака по клановым законам сейчас невозможно.

А потом они умерли. Практически друг за другом. Адар, подточенный болезнью все чаще встречающий рассветы рядом с подросшим дубом откуда его уводили его же оборотни по утру. Он под ним и умер. Одним летним утром он просто не проснулся. Сидел оперевшись плечом о косенький ствол и впервые улыбался.

Руслан Мори, так и не выдержавший груза потери сына умер вместе с женой в один день. Истинные, чья связь и любовь сильна уходят друг за другом. Селеста слышала о том, что жена Руслана имела лозы метки на всем теле. Огромная редкость иметь метку что не просто украшает, но и растет по мере жизни и любви. И только потому, что её метка горела и звала Селеста знала, её мужчина жив. Он где-то далеко. Но он жив. Оборотни осиротели. Тёмные времена, о которых предупреждал Адар, наступили.

На похороны Руслана собрались все. Селеста стояла с семилетним Сириусом за руку. Мальчик, как солдат в трауре, сжимал её пальцы. И тут она увидела их.

Нового главу Медведей младшего брата Мстислава. Хитрого, с глазами-щёлочками, в которых читался только холодный расчёт. Рядом с ним — жалобно съёжившаяся женщина и мальчик.

Бранд. Ровесник Сириуса. Зеленоглазый, темноволосый, с тяжёлым, недетским взглядом. Он стоял, беспомощно вытирая кулачком слёзы, глядя на могилу деда, которого, любил. В его профиле, в упрямом скулах, была точная копия Руслана. И Селеста поразилась как сильно он был не похож на отца. На Руслана и Мстислава как две капли воды. А на отца с которым одной крови… Нет. Младший брат её истинного был копией матери. Темноволосый и зеленоглазый но рост и комплекцию взял от матери. Тонкокостный и хрупкий как воробей.

А малыш как заброшенный медвежонок.

Альфа не обращал на сына никакого внимания. Его взгляд скользнул по Селесте, оценивающе, без эмоций. Сириус же смотрел на Бранда. Два мальчика, наследники враждующих домов, разделённые могилой и вековой ненавистью, впервые видели друг друга. Взгляд Сириуса был не детским любопытством, а сосредоточенным анализом. Он уже учился видеть не просто людей, а фигуры на шахматной доске.

Дни текли, тяжёлые и неспокойные. Сириус рос. Его серебристые волосы и синие глаза делали его все более чужим в глазах Гиена, а сила, зревшая в нём и острый, унаследованный от матери ум, заставл того трястись от страха за место. В клане Сириуса боготворили и заглядывали в рот с самого детства. Он учился. Молчал. Наблюдал. И ждал.

А потом пришёл час расплаты. Когда Гиен, окончательно потерявший берега, набросился на Селесту, Сириус оказался там. Увидев кровь на лице матери, он не закричал, не впал в ярость. Он стал льдом.

Вызов, бой, победа — всё было чётко, неумолимо, по закону. Гиен проиграл. Не только потому что Сириус был сильнее. А потому что он был прав. Прав в своей миссии защитить мать и занять место, которое по крови и по праву было его.

Он вытащил из неё правду. Он не кричал и не обвинял. Он принял её. И она, сжав его руку, кивнула.

Сириус принял это знание не как трагедию, а как наследие. Как долг. Он возглавил клан, отринув имя «отца», но взяв на себя ответственность за всех его людей. Он вернул себе свою истинную пару, Майю, не побоявшись бросить вызов традициям и общественному мнению, приняв наказание арбитра с высоко поднятой головой. Он был яростен в своей правоте и непоколебим в своей любви. Точь-в-точь как его отец.

Селеста смотрела на него. Высокого, могучего, с лицом, в котором черты Мстислава проступали всё явственнее с годами. И сердце её сжималось от гордости и тихой, вечной печали. Он стал тем, кем должен был стать. Лидером. Защитником.

И в тишине, глядя, как он несёт на плечах груз власти, который сломал бы многих, она думала о том, кто подарил ей этого человека.

Ты бы гордился им, — обращалась она мысленно к тени, которая никогда не покидала её. — Я горжусь вами обоими.

И в этом была вся её история. История лжи, боли, потерь и той непобедимой истинности, что восторжествовала в следующем поколении, в серебристых волосах и несгибаемой воле её сына.