Моя. По праву истинности

26. Вынуждено

Мы одевались в просторной, пропитанной морозным воздухом прихожей особняка Бестужевых.

Я торопливо натягивала куртку, стараясь не смотреть в сторону Сириуса. Но его взгляд был осязаем. Тяжелый, обжигающий. Он медленно скользил по мне с ног до головы, будто снова ощупывая каждую линию моего тела.

Я делала вид, что не замечаю этого молчаливого прикосновения, этого немого напоминания о прошедшей ночи. Мы пролежали рядом оставшиеся до рассвета часы, и он сдержал слово — не притронулся ко мне.

Но схитрил. В момент пока я спала тишину разорвал тихий хруст, и теплое, пушистое тело Пушка сменилось горячей, твердой кожей человека. Я проснулась на его груди, а он... он не спал. Видимо всю ночь пролежал так.

Его бедра были прикрыты пледом, но он не скрывал возбуждения, от которого по моей коже бежали мурашки. Все его тело было напряжено, как тетива лука, и это желание, жаркое и властное, передавалось и мне, заставляя сердце биться чаще.

Сириус сам вызвался отвезти нас с мамой, пока Тимофей и Гас отправились в особняк Громовых — проверять хранилище на предмет пропавшего артефакта. Дорога в машине прошла в гнетущей тишине, которую нарушил лишь пронзительный звук маминого телефона. И в этот момент меня охватило странное, иррациональное чувство тревоги. Холодный комок страха подкатил к горлу, хотя я сама не понимала, почему.

Я перевела на мать встревоженный взгляд и замерла. Она сидела, прижав трубку к уху, а ладонью прикрывала рот. Ее лицо было белым, как бумага, глаза неестественно блестели, наполняясь слезами.

— Как?.. Как же так? — прошептала она, и ее голос дрожал. — Ты уверен? Вы уже вызвали?.. А... никто не пострадал? Слава Богу...

Я нахмурилась, сердце заколотилось где-то в горле. Кинула взгляд на Сириуса. Он, услышав панику в ее голосе, резко вдавил педаль газа, обгоняя какую-то медленно плетущуюся иномарку. Мама все еще говорила по телефону, а я, переведя взгляд на лобовое стекло, увидела, что мы уже въезжаем в наш двор. И тут же перед глазами появился черный, едкий дым, валивший столбом из окна нашей квартиры.

Из нашего окна.

Наша квартира горела.

Машина еще не успела полностью остановиться, как я уже рванула дверь. Воздух снаружи был горьким и едким.

— Майя, стой!

Сириус настиг меня за два шага, перехватив за плечи, когда я попыталась ринуться вперед, в гущу толпы. Вокруг плакали дети, ревели сирены пожарных машин. Двое пожарных, огромные в своих спецкостюмах, выносили из подъезда нашу соседку снизу, бабушку Анфису. Она была бледная и беспомощная.

— Агаточка, родная! — чей-то голос заставил меня обернуться. Это была Евгения Ивановна, наша соседка справа, добрая женщина, с которой мы всегда были в теплых отношениях. Ее лицо было испуганным. — Слава Богу, вы не дома! Мы так перепугались... у вас там что-то рвануло!

Я подняла голову и увидела то, от чего кровь застыла в жилах. Окна нашей квартиры были выбиты, а из черного, обугленного провала валил густой дым. Кирпичная кладка вокруг была расколота и осыпалась. Пожарные уже сбивали основное пламя, но зрелище было апокалиптическим.

Сириус крепче прижал меня к себе, запахивая полы куртки, которую я впопыхах даже не застегнула.

— Все будет в порядке, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и пытающийся быть успокаивающим.

Но эти слова стали последней каплей. Я резко повернулась к нему, и все отчаяние, вся боль вырвались наружу.

— Что будет в порядке?! — мой голос сорвался на крик. — У нас теперь нет дома! Ничего нет! Ни вещей, ни документов... ничего!

Меня затрясло. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Сириус, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки и понес прочь от этого кошмара. В замедленной съемке я увидела свою маму, которая, забыв о больной ноге, ковыляла к нам по гололеду. Увидев меня на руках у Сириуса, она с испуганным лицом бросилась к нам.

— Доченька! С тобой все в порядке?

Но со мной было не в порядке. Низ живота сдавила острая, пронзительная боль, заставившая меня тихо стонать.

Нет. Только не это. Не сейчас.

Сегодня как раз было назначено УЗИ. Как я теперь рожу без документов? Паника, холодная и липкая, сжала горло.

Сириус, не выпуская меня из рук, усадил на переднее сиденье, помог забраться маме и рывком тронулся с места.

— Доченька, где болит?

— Живот... — прошептала я, стараясь дышать глубже, но боль не отпускала, а лишь растекалась ниже, отдавая тупой ноющей тяжестью. Мне стало по-настоящему страшно. Страшно, что я могу потерять свою маленькую фасолинку.

Сириус грязно выругался, положив свою большую ладонь мне на низ живота. Его прикосновение было одновременно и властным, и удивительно нежным.

— Пристегнись, — бросил он через плечо моей маме, и машина рванула вперед с такой скоростью, что меня вжало в кресло.

Одной рукой он уверенно вел своего черного монстра, лавируя между потоками машин, а другой сжимал мою ногу, поглаживая ее большим пальцем, будто пытаясь передать мне свою уверенность.

— Не плачь, — тихо произнес он. — Сейчас приедем в клинику.

— Мне нужно в «Лунную сонату», — выдавила я, стараясь не кричать от новой волны боли. — Там врач, который меня ведет... Может, примет раньше.

Сириус нахмурился, его взгляд на секунду встретился с моим.

— Ты собиралась к врачу сегодня? Почему ты мне ничего не сказала?

Я предпочла не отвечать, закрыв глаза. Сейчас не время для выяснений. Когда мы подъехали к современному зданию клиники, Сириус вылетел из машины и, снова подхватив меня на руки, стремительно вошел внутрь. Мама едва поспевала за ним.

На ресепшене девушка-администратор взглянула на нас с испугом. Услышав мою фамилию, она тут же что-то проверила в компьютере и немедленно набрала номер. Встречать нас вышел Роман Елизарович. Его лицо было серьезным и собранным.

Меня быстро уложили на кушетку в кабинете УЗИ. Холодный гель, датчик на животе... Все смешалось в калейдоскопе страха и боли. Я сжимала пальцы, впиваясь ногтями в ладони.

Напротив сидела мама, ее лицо было маской ужаса. А Сириус... Сидел рядом, не отпуская мою руку. Его хватка была почти болезненной, а взгляд, который он уставил на врача, был настолько злым и беспокойным, что, казалось, мог испепелить.

— Агата, успокойтесь, — голос Романа Елизаровича был ровным, но я уловила в нем легкое напряжение. — У вас тонус. Все в норме, вы просто перенервничали.

— Как это «в норме», когда ей больно, — рявкнул Сириус, и его голос, низкий и звериный, заставил врача замереть.

Медленно, как в замедленной съемке, Роман Елизарович повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Сириуса. Возможно, пока он был сосредоточен на мне, он не осознавал, кто стоит за его спиной. Но Сириус Бестужев был одной из самых известных фигур в сибири. Не знать его мог только тот, кто провел всю жизнь в пещере. А врач был оборотнем. И он наверняка знал.

— Не трясись, — тихо, но с такой ледяной угрозой, что по моей коже пробежали мурашки, прорычал Сириус. — С моей парой точно все нормально?

Позвоночник врача выпрямился, а затем он, кажется, понял, что его не станут рвать на куски прямо здесь. Гораздо страшнее было бы облажаться и не помочь паре наследника могущественного клана.

— У Агаты гипертонус матки, скорее всего, на фоне сильного стресса, — Роман бросил быстрый, оценивающий взгляд на мою шею, на открытые участки кожи, и тихо, почти почтительно, спросил у Сириуса: — Вы уже обменялись метками?

Я тяжело выдохнула и отвернулась к стене, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. Сириус сжал мою руку еще крепче.

— Еще нет.

— Это необходимо сделать. Для здоровья ребенка и для стабилизации ее состояния. Без энергетической подпитки от второго родителя, при таких стрессах...

— Какого ребенка?! — раздался оглушенный, почти истерический возглас моей мамы. Ее глаза, круглые от ужаса, были прикованы то ко мне, то к Сириусу.

В комнате повисла звенящая тишина. Я закрыла глаза, собираясь с силами, и тихо, но четко произнесла, все еще не глядя на нее:

— Моего ребенка.

— Нашего ребенка. — Поправил меня Бестужев, подавая салфетки которыми я вытерла живот.

Он посмотрел на мою маму, и его взгляд, полный непоколебимой уверенности и той одержимости, что так меня пугала, был красноречивее любых слов. Он не произнес громких фраз. Он просто констатировал факт, который навсегда меняет жизни всех присутствующих в этой комнате.

***

Я сидела, прижав колени к груди, в центре огромной кровати в комнате Сириуса. Поза была детской, защитной, но внутри все было скомкано и перевернуто. За окном медленно сгущались зимние сумерки, окрашивая небо в сиреневые тона.

Разговор с мамой был тяжелым, как проглоченный камень. Ее шок от новости о моей беременности был почти физически ощутим. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось непонимание.

Она думала, что Сириус просто мой парень, который из доброты сердца помогает нам и даже познакомился с ней из уважения ко мне. Думала, что все это мимолетная страсть, юношеское увлечение. А оказалось... оказалось, что я ношу в себе ребенка оборотня, и мое будущее навсегда связано с этим жестоким, одержимым миром.

Селеста, с ее врожденным тактом, уловила натянутость когда мы приехали обратно и под благовидным предлогом увлекла мою маму на кухню — пить успокоительный чай и обсуждать что-то нейтральное.

А я осталась одна.

Сириус уехал почти сразу, как привез нас обратно в особняк. Его последние слова — «Не накручивай себя, отдохни» — прозвучали как приказ, но в них я с удивлением уловила нотку искренней заботы. Он видел, что я на грани.

И я понимала, как ни крути: серьезный разговор нам предстоит. Так больше продолжаться не может.

Мои обиды, моя боль — это мое. Но моя дочь, эта крошечная жизнь под сердцем, была ни в чем виновата. Она не должна страдать из-за нашей с Сириусом войны. А если для ее безопасности нужна эта метка... что ж, пусть. Всего лишь укус. Больно, унизительно, но пережить можно. А там... а там можно будет жить в разных концах этого проклятого особняка пока мы не решим вопрос с квартирой. К черту его и его одержимость.

Я просидела так, кажется, целую вечность, уткнувшись лбом в колени. Пыталась отвлечься, переписываясь с Лизой.

Она прислала новое фото карапуза. Я открыла его и чуть не поперхнулась. На снимке ее малыш, этот богатырь, сиял беззубой, как мне казалось, улыбкой. Но нет... присмотревшись, я увидела их. Два крошечных, жемчужно-белых зубика, робко выглядывающих из нижней десны. Совсем малюсенькие. У ребенка, которому и месяца нет? Откуда? Он был слишком мал для этого!

— Кому улыбаешься?

От неожиданности я вздрогнула так, что телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на кровать экраном вверх, демонстрируя Сириусу, бесшумно подошедшему ко мне, улыбающегося младенца.

Он поднял аппарат двумя пальцами, изучил снимок с профессиональным, оценивающим видом и произнес спокойно:

— Какой у Мори, однако, здоровяк. И зубки уже прорезались. Рановато, конечно.

Я выхватила телефон обратно, сердце бешено колотилось.

— Он же только родился! Откуда в таком возрасте зубы?!

Сириус фыркнул и опустился на край кровати. Его вес заставил матрас прогнуться, и я непроизвольно съехала на пару сантиметров ближе к нему.

— Он ребенок оборотня, Майя. Наши дети развиваются быстрее. Зубы, попытки ползать, ходить — все это приходит раньше. Потом, конечно, выравнивается, но первые месяцы... да, они не такие, как у человеческих младенцев.

Я молча посмотрела на телефон, послала Лизе смайлик и короткое «Молодец! Зубки — это здорово!», а потом перевела взгляд на Сириуса. Его близость снова начала оказывать на меня свое дурманящее действие.

— Тебе удалось что-то выяснить? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он задумчиво смотрел на меня, его алые глаза были серьезны.

— Да. Это было не случайно. Спланировано.

— Кем? — тихо выдохнула я. В голове тут же зароились мысли. Кто мог подстроить взрыв в моей квартире? А если бы я была там... если бы там была мама... Тяжелый, ледяной ком встал в горле. Я сглотнула и повторила, уже настойчивее: — Ты разобрался? Узнал, кто это?

Наши взгляды встретились. Его мрачный, непроницаемый. Мой полный вопроса и нарастающего страха. Он кивнул. Всего один раз. Но ничего не сказал.

— Что ты молчишь, Бестужев? Расскажи!

— Нет. Не расскажу.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки гнева.

— Какого черта? Почему?

— Потому что не могу подвергать опасности тебя и ребенка. Ты и так на нервах. Пока моя энергия не питает нашу дочь и тебя через связь, я не могу позволить тебе нервничать еще сильнее. Это слишком рискованно.

Его логика была железной и невыносимой. Я чувствовала себя ребенком, которого отстраняют от взрослых разговоров.

— Тогда поставь эту чертову метку и расскажи мне все! — выпалила я, сама удивляясь своей резкости.

Он не ответил. Вместо этого он резко, почти грубо, перехватил меня за обе лодыжки и рывком притянул к себе. Я вскрикнула от неожиданности, съехав с подушек, и оказалась прямо под ним, моя промежность уперлась в твердый, напряженный бугор на его брюках.

Альфа перехватил мои запястья одной своей мощной ладонью, прижав их к матрасу над головой, а вторую руку положил на живот, как бы защищая дочь.

— Ты хоть понимаешь, что произойдет? — его голос был низким, обжигающим шепотом прямо у моего уха. — Ты знаешь, как ставится метка, Майя?

— Ты... ты просто укусишь меня и... — я попыталась вырваться, но его хватка была стальной.

Он усмехнулся, и в его глазах заплясали черти. Темные, обещающие и пугающие. Огонь страсти и одержимости готовый поглотить меня.

— Нет, моя дорогая девочка, — он наклонился ниже, и его нос скользнул по моей шее, а потом горячий, влажный язык коснулся мочки уха.

Этого легчайшего прикосновения хватило, чтобы по моей коже пробежали искры, грозящие превратиться в неуправляемый пожар. Все мое тело задрожало в ответ на его близость, на его запах, на власть, которую он имел над моими чувствами.

— Метка, — он прошептал, и его дыхание обожгло мою кожу, — ставится во время секса. В момент, когда мы оба максимально уязвимы и открыты друг для друга.

И прежде чем я успела что-то осознать, его губы накрыли мои. Это был не просто поцелуй. Это был захват. Плен. Он вышибал последние остатки разума, заливая сознание жидким огнем.

Сопротивление было бессмысленным. Я вырвала руки из его ослабевшей хватки, вцепилась в его рубашку и с силой рванула ткань в разные стороны. Мир сузился до него, до этой кровати, до гула крови в ушах и жгучей необходимости, наконец, перестать бороться. Но только сейчас. На этот миг. На ночь.