Моя. По праву истинности

4. Похож

— Совсем с ума сошел, щенок! Что ты натворил, хоть понимаешь?! — Орал мужчина, мечась из стороны в сторону по просторному кабинету. Его помятая рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, открывая влажную от пота шею. Темные волосы растрепаны, лицо искажено гримасой бессильной ярости.

Женщина, стоявшая у камина, скрестив руки на груди, хмуро смотрела на сына. Сириус вальяжно развалился в красивом резном кресле, заимствованном из дедовской коллекции. Его расслабленная поза, холодный, отрешенный взгляд, устремленный в пляшущие в камине языки пламени, говорили красноречивее любых слов. Ему было плевать на истерику отца.

— Гиен, дорогой, прекрати нагнетать, — спокойно, почти лениво произнесла женщина, не отводя внимательного взгляда от сына. — Все не так уж и плохо.

Отец Сириуса, фыркнул с таким презрением, что, казалось, воздух загустел. В этот момент Сириус достал из кармана брюк помятую пачку сигарет.

Мать, едва заметно нахмурилась. Это была самая крепкая марка, с запредельным содержанием аконита. Когда-то, много лет назад, она и сама курила такие, пытаясь заглушить боль, разрывающую ее сердце на части.

Но, узнав, что беременна, бросила в тот же день. А теперь ее сын, ее единственная радость в этой беспросветной темноте, которую многие называют жизнью, методично травил себя, загоняя своего внутреннего волка в самый темный угол души. Она не понимала, что случилось. Что сломало его так сильно.

— Не так плохо? Не так плохо, Селеста?! — Гиен язвительно рассмеялся. — Он отправил наследника Медведей в реанимацию! Он его чуть не убил! В твоей пустой башке хоть на секунду…

Он не успел договорить, как его грубо перебил низкий, обжигающий холодом голос:

— Завали свою пасть. И не смей так разговаривать с матерью.

В комнате стало ощутимо холоднее. На плечи Гиена, словно бетонная плита, крошащая кости, обрушилась невидимая сила — тяжелая, сокрушительная аура его сына, готовая размазать его по полу.

Он вскинул взгляд и похолодел. Сириус сидел в кресле неподвижно, но теперь его взгляд, алый и безумный, был прикован к отцу. С бешеной, обжигающей ясностью Гиен понял — он стал еще сильнее. Злее. Холоднее. И он, Альфа клана, больше не мог на него повлиять. А если всплывет правда о той человеческой девчонке… Мысль застряла в горле, как кость.

— Сынок, не нужно, — мягко произнесла Селеста, подходя к сыну. Она положила прохладные ладони ему на плечи, с трепетом и горькой нежностью замечая, как яростное напряжение стало понемногу спадать. Как он похож на него в такие моменты… С горечью подумала женщина, бережно поглаживая мощные плечи сквозь ткань рубашки.

Бестужев выдохнул и прикрыл глаза на секунду, заставляя адское пламя в зрачках утихнуть. Не убил. Как, сука, так? — эта мысль ядовитой змеей жалила его изнутри.

Он был уверен, что прикончил ублюдка. Он не слышал биения его сердца в тот последний миг. Злость, темная и густая, клубилась внутри, готовая разорвать последние остатки самоконтроля. Он упустил свою месть. Оставил ее незавершенной.

Он успокоился, вернее, загнал бушующего зверя обратно в клетку, и отец, наконец, прохрипел, вытирая платком вспотевший лоб:

— Ты завтра летишь на юг. К своему дяде. Пора налаживать родственные связи. Если Медведи объявят нам войну… мы должны быть готовы и собрать союзников.

— Ну, вот ты и лети. Это же твой брат. И пока ты Альфа… — Холодно произнес Сириус, но его перебила мать.

— Нет. Сириус, ты должен это сделать. Сам, — твердо, без тени сомнения произнесла Селеста, сжимая плечи сына крепче.

Он запрокинул голову и посмотрел ей в глаза. В ее спокойном, уверенном взгляде горела та самая стальная воля, которую он унаследовал. Она не просила. Она констатировала. И эта немая уверенность, эта сила, заставила его, сцепив зубы, коротко кивнуть.

Он поднялся с кресла с грацией пробудившегося хищника, поцеловал мать в макушку и, не удостоив отца ни взглядом, ни словом, вышел из кабинета.

Едва дверь закрылась, до его чуткого слуха донесся сдавленный, злой рокот отца:

— Он никогда не слушает меня! Это ты настроила его против меня! Ты во всем виновата!

— Нет, — голос женщины был холоден и спокоен, как поверхность горного озера. — Два хищника не поделят территорию. Один пожирает другого. Рано или поздно. Это закон.

— А ты только и рада, сука холодная! — Гиен сорвался на крик. — Ты никогда меня не любила! Даже истинность не сделала тебя теплее…

Голоса матери он не услышал в ответ. Но Сириус всегда это видел. Мать не любила отца. Она его терпела. Сносила его присутствие, его власть, его измены с той же стоической покорностью, с какой скала принимает удары волн. Но и отец к ней не пылал страстью. Единственное, что заставляло того гореть — это власть, место Альфы под своей задницей, да рыжая человеческая шлюха, которую он содержал на окраине города. Думая, что о ней никто не знает.

Сириус шел по длинному, темному коридору родового гнезда, и каждый его шаг отдавался гулким эхом. Он чувствовал пустоту. Что осталась после нее. После ее предательства. Месть Бранду не заполнила ее. Ничто не могло заполнить. Теперь его гнало вперед лишь холодное, безразличное чувство долга и тайная, ядовитая надежда, что на юге, вдали от этого города, от этих стен, пропитанных ложью и ненавистью, он сможет на время забыть. Забыть ее запах. Ее глаза. Ее ложь.

И найти того, второго. Того, чей запах был на ней ярче, интимнее. И тогда… тогда он завершит начатое.

Телефон в кармане пиликнул СМС-кой. Он бросил на экран раздраженный взгляд.

Писал его информатор Я достал что ты просил.

Бестужев хмыкнул убирая телефон обратно в карман брюк. Похуй ему. Если эта сука загнется от той отравы что в её теле сидит. Похуй на все.

Только почему в душе так больно? Почему хочется открыть это чертово смс? Сорватся за заветной информацией?

Его тянет. Все еще тянет к ней. К девушке, что раздробила его на осколки и разметала их так, что не собрать его теперь воедино.

Закуривая сигарету и вдыхая ядовитый дым. Он понимал, что загнал своего зверя так глубоко, что не достать. Чтобы не перекинутся и не сорваться её искать.