Не говорю зла

Глава 8

Кольт

Едва я переступаю порог особняка Гамильтонов, как сразу же понимаю, что-то не так. Линк и Ист неподвижно замерли посреди просторного холла, прислушиваясь к жаркой перепалке, доносящейся из комнаты Финна наверху.

— Вижу, в раю проблемы, — замечаю я.

— Тссс! — шипит Ист. — Мы с Линком поспорили, что Стоун вот-вот швырнет в него чем-нибудь.

— Нам нужно дать им уединиться, а не подслушивать, — озабоченно продолжает Линк, но не сдвигается с места.

— И пропустить самое интересное? Ни за что.

Если Исттон явно наслаждается зрелищем любовной склоки, то Линку, похоже, не до смеха. И немудрено. Уокер выложил этой южанке все, что произошло в этих стенах прошлой весной, при первой же возможности. Если Стоун пошлет его к черту, она не только разобьет его доброе сердце, но и унесет с собой все наши секреты. А нам ни к чему, чтобы кто-то посторонний держал наши прегрешения над нами, как дамоклов меч. Общество и так уже сидит у нас на хвосте. Так нам еще не хватало обиженной бывшей, которая подольет масла в огонь.

Здесь во мне бы просыпается циник, и я бы пришел в ярость от того, что Уокер не может держать свою женщину в узде — судя по тому, как она его сейчас отчитывает наверху. Но в отличие от кузена, я ни капли не волнуюсь. Я видел достаточно за последние месяцы, чтобы понять: эти двое созданы друг для друга. Если Стоун не сбежала без оглядки, когда Финн признался ей в соучастии в убийстве, то уж какая-то мелкая перепалка ее точно не спугнет. Эта татуированная южанка из тех, что в огонь, и в воду. Так что Линку не о чем беспокоиться.

— Не волнуйся, кузен. Для них это такая своеобразная прелюдия. Вместо криков мы скоро услышим громкие стоны и вздохи.

— Не уверен. Они уже который час ругаются.

— Значит, и заниматься сексом после этого будут в десять раз жестче.

Я подмигиваю, но мою усмешку прерывает грохот распахнутой двери. Стоун, словно бесноватая, вылетела из комнаты Финна, хлопнув дверью у него перед носом.

— Ааа! — вырывается у нее яростный крик, и в тот же миг из комнаты выскакивает Финн.

— Не сбегай от меня, негодница. Мы должны это обсудить.

— Я уже все сказала. Ты меня не переубедишь.

— А я сказал «нет», Стоун! Я ни за что не позволю тебе этого сделать! — кричит он, сбегая по лестнице вслед за ней.

— Я уже все решила! А твои указания, что мне можно, а что нельзя, выводят меня из себя!

Мы наблюдаем, как Финн буквально рвет на себе волосы, тщетно пытаясь сохранить самообладание, а разъяренная Стоун в нетерпении барабанила каблуком по полу, ожидая его следующих слов. Они так поглощены своей драмой, что даже не замечают внимательных зрителей.

— Стоун, ты не сделаешь этого.

— Сделаю.

— Нет. Этот тип конченный подлец. Как ты вообще можешь соглашаться работать на него?

— Этот тип — один из вероятных кандидатов в президенты на следующий год. Это работа всей моей жизни, Финн! И ни ты, никто-либо другой не заставит меня от нее отказаться.

— О чем вы, черт возьми, говорите? — вмешивается Истон. Его уже занимает не сама перепалка, а предмет спора.

— Ист, объясни моей девушке, что работать на сенатора Максвелла — просто охрененно плохая затея.

— Ты будешь работать на папашу Томми?! — восклицает Истон в ужасе.

— Да. Мама Финна устроила меня в его избирательный штаб, и я согласилась, — объясняет она, уперев руки в боки и бросая на парня вызывающий взгляд.

— Погоди-ка. Максвелл будет баллотироваться в президенты?

— Боже, Ист, обычно ты соображаешь быстрее. Разве я не это сказала? Пока это держится в строжайшей тайне, но сенатор Максвелл уже потихоньку собирает команду.

— И моя мать решила, что было бы неплохо подергать за ниточки и привлечь Стоун в его избирательную компанию, — мрачно вставляет Финн.

— Я думал, твоей маме нравится твоя девушка, Уокер? — спрашиваю я его в замешательстве.

— Нравлюсь! Отсюда и работа! — Стоун в отчаянии вздымает руки к потолку. — Большинство помощников сенатора работают за идею, а Шарлен выбила мне оплачиваемую должность в качестве ассистента его заместителя. Она знает, что в следующем году мне нужно будет оплачивать учебу в юридической школе, и что эта работа для меня просто манна небесная. Почему никто не может этого понять?

— Я же сказал, я могу о тебе позаботиться, — парирует Финн.

— А кто сказал, что обо мне нужно заботиться? Я сама прекрасно справлялась и до тебя, квотербек. Мне не нужен рыцарь в сияющих доспехах. Никогда не была нужен.

— Нет, тебе нужен хороший, крепкий шлепок по заднице, — бормочет он себе под нос.

— Я в этом вопросе на стороне Уокера, — вставляю и я свои пять копеек, тоже не в восторге от ее идеи.

Ее возмущенный взгляд прожигает меня насквозь.

— Пожалуйста, не делай этого, негодница, — умоляет Финн, обнимая ее, пытаясь уговорить.

Ее взгляд смягчается от его нового, нежного подхода к этой дурацкой ситуации, но всем видно, что решение она уже приняла.

— Это всего лишь работа, и платят там хорошо, Финн.

— Я могу найти тебе работу. Линк, найди моей девушке работу, пока ей не пришлось работать на этого подонка.

Линк уже готов что-то сказать, но смыкает губы, когда Стоун молча качает головой.

— Я уже согласилась. Я не могу взять свое слово обратно.

Финн выглядит совершенно разбитым, но когда Стоун обнимает его, прижимаясь головой к его груди, его решимость начинает таять. Однако остальных так просто не убедить.

— Это всего лишь работа, квотербек. Не более того. Почему ты так против?

— Эм, ну, может, потому что сенатор Максвелл, возможно, стоит за Обществом? — замечает Истон, скрестив руки на груди.

— Ты этого не знаешь, — парирует она, отстраняясь от Финна, чтобы посмотреть Истону в глаза. — Ты сам сказал, что Скарлетт видела, как мама Линка садилась в машину Томми. У тебя нет доказательств, что за рулем в тот день был сенатор. С той же вероятностью это мог быть его сын. Что даже более вероятно.

— Верно. Но ты правда хочешь иметь дело с этой семьей? Прекрасно зная, что один из этих ублюдов шантажирует нас? — язвительно парирует Истон, но его тон, кажется, не производит никакого впечатления на южанку.

— Если я правильно помню, Кеннеди вот-вот породнится с этой семьей. И никто из вас даже пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее. Работа против пожизненной связи с ними — не такая уж плохая альтернатива, по-моему.

Я пытался ее остановить.

В ночь Хэллоуина я снова пытался отговорить Кен от самой ужасной ошибки в ее жизни. Но я не тот, кто может ее переубедить. Сделать это может лишь один человек в этой комнате, и, к несчастью для всех, он никогда этого не сделает. Мне даже не нужно смотреть на моего кузена, чтобы понять, какими самоуничижительными мыслями занят его разум в эту самую минуту.

Словно сжавшаяся пружина, тишина вокруг становится невыносимой, и я решаю, что сейчас самое время сделать то, за чем я пришел.

— Если девушка Уокера хочет работать на следующего Кларенса Томаса, это ее право. У нас и без этого дел по горло.

И прежде чем Финн или Стоун успевают обрушить на меня язвительную отповедь, вертящуюся у них на языке, я достаю из заднего кармана зловещий черный конверт и показываю его. Поразительно, как один лишь вид этого жуткого письма способен повергнуть любую комнату в гробовое молчание, наполненное страхом.

— Отлично. Я завладел вашим вниманием, — усмехаюсь я.

— Черт. Тебя уже вызывают, да? — бормочет Истон, пытаясь быть, как обычно, остроумным, но в его серым глазам явно плещется тревога. — Так за кем они велят тебе охотиться?

— Не знаю. Я его еще не читал, — пожимаю я плечами и протягиваю дьявольскую штуковину Линку.

Он бережно берет его в руки и проходит в гостиную. Мы все следуем за ним и окружаем его, пока он кладет письмо на крышку рояля. Увидев знакомое имя, тесненное идеальными золотыми буквами, я мысленно бью себя за то, что не прочел это чертово письмо у себя дома, прежде чем приходить.

К черту мою жизнь. Эти ублюдки знают, кого выбирать, не так ли?

Им нужна Эмма.

Хотя, погодите. Нет, не нужна.

Она всего лишь приманка.

Или нет?

Блядь.

Откуда мне быть уверенным?

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, пока все присутствующие по очереди зачитывают требования Общества слово в слово.

— Похоже, мне повезло, — злорадствую я, прислонившись к роялю, зная, что именно такой комментарий все в этой комнате от меня и ждут. — Один звонок декану, и эта милая профессорша отправится туда, откуда пришла. Я поговорю с ним в понедельник. Дело сделано. Давайте дальше.

Вот же дерьмо.

У меня было столько планов на молодую профессоршу, а эти кретины разрушили их напрочь. Но пока мой разум занят потерей всех тех грязных делишек, что я готовил для Эммы, всех остальных в комнате явно тревожит нечто иное.

— В чем дело?

— Мы не можем ее уволить. По крайней мере, пока, — задумчиво объясняет Линкольн.

— С какой, к черту, стати? Это же самое простое поручение, что они нам давали. Нам бы праздновать, а вы все выглядите так, будто на похоронах.

— Не мог бы ты, пожалуйста, объяснить своему кузену? Этот самовлюбленный идиот не видит дальше собственного отражения в зеркале, не то что способен разглядеть реальную проблему, — вставляет Истон с разочарованием, пока Линк тяжело вздыхает.

Я бросаю на Иста яростный взгляд, ведь он ведет себя как последний козел, но это не отменяет того факта, что я действительно не понимаю, из-за чего все тут на взводе.

— Я что-то упускаю?

— Да! — дружно огрызаются они.

— Что?!

— Они хотят убрать профессор Харпер, потому что она, должно быть, раскопала что-то о них в той книге в Шарлоттской библиотеке. Может, даже напала на их след, — терпеливо объясняет Линкольн. — Мы не можем ее уволить. Она слишком важна. Сейчас нам срочно нужно выяснить, что ей известно, и действовать быстро. Потому что на этот раз Общество установило временные рамки, и, по моим подсчетам, у нас есть время где-то до Рождества. Если повезет, может, до начала января, не позже. Это значит, что у тебя есть сроки.

— Причем очень сжатые, — поддает Финн.

Я обдумываю то, о чем пытается предупредить меня Линк, и сопоставляю это с инструкциями на флешке. Эмма должна была быть лишь прикрытием для моего настоящего задания, но это не значит, что слова Линка лишены истины. Обществу прекрасно известно, что для меня раз плюнуть — разорвать ее контракт с университетом. Наша семья держит завязки на кошельке совета Ричфилда, так что достаточно одного нашего слова о недовольстве преподавателем — и его выставят за дверь. Это действительно так просто. Так к чему эта хитрая уловка?

Никому не верь.

Вот каким был их напутственный совет, и мне следовало принять его всерьез куда раньше. Особенно когда дело касается их самих. Линк прав. Эмма, должно быть, подобралась слишком близко к истине, и что может быть лучше, чем использовать для ее устранения одного из двух наследников Ричфилдов, которых они сейчас шантажируют? Когда они сказали не обращать внимания на их письменное задание, я, как дурак, поверил им на слово. Это была моя первая ошибка, и потребовалось, чтобы мои друзья зачитали их требования, чтобы я это осознал.

Теперь мне очевидно: они намеренно пытались отвлечь мое внимание от Эммы, следя, чтобы я сосредоточился лишь на попытках разгадать их загадку — раскопать какую-то тайну, которую они хотят обнародовать. Как будто я хоть что-то об этом знаю. То видео так поглотило меня, я пытался понять, на что они намекают и как мне скрыть его существование от остальных ребят — и, что важнее, от Линкольна, — что, черт возьми, даже не прочел письмо, пока не пришел сюда.

Они прекрасно меня провели, но теперь моя очередь ответить тем же. Они думают, что мы и понятия не имеем, что Эмма копает под них, и это то преимущество, которое мы можем обратить в свою пользу. Пока буду притворяться их марионеткой, я раздобуду все, что Эмма раскопала, и использую это против них. Если повезет, она знает этих ублюдков по именам. И в таком случае мы сможем положить всему этому конец. Разумеется, прежде чем я смогу это сделать, мне нужно завладеть тем самым чертовым видео. Столько всего нужно сделать, но, пожалуй, начать следует с главного.

Я окидываю взглядом удрученные лица друзей и одариваю их своей самой хищной ухмылкой.

— Предоставьте профессора мне. Я точно знаю, как это разыграть.

Я облизываю губы, чувствуя уверенность в своем плане, но, кажется, больше никто в комнате его не разделяет.

— Нам точно полный пиздец, — бормочет себе под нос Истон, лихорадочно обыскивая карманы в поисках сигарет.

— Почему?

— Не прикидывайся дураком, Кольт. Если ты думаешь, что профессор Харпер растает и выложит тебе все свои секреты только потому, что ты сверкнешь перед ней своими фальшивыми винирами, то жестоко ошибаешься, — отчитывает Стоун.

Так вот что они себе вообразили — будто я собираюсь заманить Эмму в свою постель в надежде выведать у нее за душевной беседой секреты Общества.

Вместо того чтобы объяснить, как на самом деле намерен решить наши проблемы с этим бугименом, я позволяю им верить в то, во что они хотят, и подливаю масла в огонь дерзкой репликой.

— Все во мне самое что ни на есть настоящее, милочка. Если твой парень не возражает, можешь лично проверить. — Я подмигиваю.

— Ах, пожалуйста. Ты какой угодно, только не настоящий.

Моя челюсть нервно подрагивает от ее колкости.

— Возьми свою женщину под контроль, Уокер. Она уже начинает действовать мне на нервы. Если ты не достаточно мужчина, чтобы всыпать ей, как обещал несколько минут назад, то поверь — это сделаю я.

Южанка бросается ко мне, пустив в ход когти и ярость, но Финн быстро хватает ее за талию и уводит прочь. Ноги Стоун продолжают дрыгать в воздухе, пытаясь ударить меня, пока Финн отступает в сторону их комнаты.

— Пойдем, негодница, пока нам не пришлось разгребать последствия еще одного убийства.

Я слышу, как она все ворчит по дороге наверх, какой я самодовольный козел, но, к счастью, ее раздражающий голос стихает, едва Финн запирает ее в своей спальне.

— Она права, знаешь ли, — добавляет Истон, затягиваясь своей «палочкой смерти». — Может, ты и думаешь, что твой друг творит чудеса, но на женщину вроде Эммы Харпер это не подействует.

— Довольно. Кольт не будет пытаться переспать с ней. Ему просто нужно завладеть тем, что она нашла в той книге. — Линкольн подходит ко мне, его выражение лица тверже стали. — Скажи мне, что ты справишься?

— Я же сказал, что справлюсь. Разве я когда-нибудь не сдерживал данное тебе слово? Хоть когда-нибудь?

Он сжимает губы и кивает, а затем поворачивается к Темному Принцу нашей небольшой компании.

— Если мой брат говорит, что может с этим справиться, то я ему верю. И остальным следует

— Как скажешь, Линк. Не то чтобы на кону стояли наши жизни, — саркастически замечает Истон, выпуская в воздух кольца дыма. — Что будем делать со Стоун?

— А что с ней?

— Мы правда позволим ей работать на сенатора? По-моему, это гребаная плохая идея — отправлять ее в воды, кишащие акулами. Особенно если считаем, что Томми-бой и его подлый отец — члены Общества и именно они за нами охотятся.

— Она взрослая девочка и сама может постоять за себя, — защищаю я ее со скукой, делая вид, что смахиваю невидимую пылинку с плеча. — К тому же она чертовски упряма, так что если Уокер не может вложить в нее хоть каплю здравого смысла, то уж никто из нас и подавно не сможет.

Я смотрю на Линкольна, ожидая поддержки в моей оценке, но он на удивление странно молчалив.

— Что-то не так?

— Ничего, — ровно заявляет он. — Я пойду пройдусь.

Он уходит без дальнейших слов или объяснений. Я молча стою и смотрю, как он удаляется в сторону дубовой рощи через окно гостиной.

— Он злится не на тебя. Его вывело из себя то, что Стоун сказала, будто мы ничего не сделали, чтобы предотвратить помолвку Кен.

— Говори за себя, — огрызаюсь я, наблюдая, как тень Линкольна удаляется от дома. — Я пытаюсь уговорить ее положить конец этой затее с того самого дня, как она объявила, что выходит замуж за этого придурка.

— Ты не сможешь переубедить ее. Это под силу только ему.

— У ада больше шансов замерзнуть, — грустно отвечаю я, чувствуя, как в животе болезненно завязывается узел.

— Тебе нужно отпустить эту хрень, Кольт.

Истон с силой тушит оставшуюся часть сигареты в пепельнице, полагая, что причина моего неодобрения брака Кен в том, что я все еще питаю к ней чувства.

Если бы только это было возможно.

— Ага, я услышал тебя с первого раза.

— Просто сосредоточься на том, что у тебя на повестке, и оставь Кен в покое.

Его повелительный тон задевает меня за живое.

— Забавно, как некоторые заблуждаются, полагая, что могут мною помыкать. Я сам себе хозяин, понял? Я делаю то, что хочу, и когда хочу. Никогда не забывай об этом.

— Ты мудак. А не сам себе хозяин.

Я, опережая его, показывая ему средний палец и направляюсь к выходу.

— Ты куда это?

— А ты как думаешь? Он нуждается во мне.

Мне не нужно ничего объяснять дальше. Я начинаю поиски своего задумчивого и мрачного кузена в бескрайнем лесу. Когда, наконец, нагоняю его, я не произношу ни слова. Линкольну достаточно знать, что я здесь. Я пошел бы за ним в саму преисподнюю, если бы он попросил. Потому что пока все так и норовят указать на мои недостатки или пытаются переделать меня, мой кузен всегда принимал меня таким, какой я есть.

Принятие в мире, который настойчиво пытается отлить тебя по своему подобию — лишь одна из причин, почему Линкольн лучше большинства из нас.

Пока осенняя листва хрустит под нашими ногами, мои мысли переносятся в другой, безрадостный день, когда мы пробирались через этот самый лес, пытаясь сбежать от уродства нашей жизни и примириться с реальностью того, кто мы есть.

Я пересылаю Кен забавный мем, когда дверь моей спальни с треском распахивается и на пороге застывает моя мать.

— Идем со мной, — приказывает она, щелкнув пальцами.

— Зачем? Куда мы идем? — лепечу я, ошеломленный, убирая телефон. Моя мать почти никогда со мной не разговаривает, уж тем более не заходит в мою комнату по собственной воле.

— Твой кузен нуждается в тебе, — и это все объяснение, что она дает, прежде чем развернуться ко мне спиной.

При любых других обстоятельствах я бы неохотно пошел куда бы то ни было с этой женщиной, но одно упоминание о кузене заставляет меня безропотно последовать за ней. Я спрыгиваю с кровати, хватаю обувь и куртку, на ходу пытаясь одеться, едва поспевая за ее длинными шагами. Мы садимся в машину, и она приказывает водителю ехать к тете Сьерре, на другой конец города. Я стараюсь не ерзать на сиденье, гадая, что же такое случилось с моим кузеном, что потребовало визита от моей матери. Хотя у меня миллион и один вопрос, почти всю дорогу до его дома мы молчим. Что-бы не случилось, это, должно быть, серьезно.

Плечи моей матери кажутся напряженными и одеревеневшими, даже если ее стоическое выражение лица говорит об обратном.

Коллин Ричфилд не проявляет эмоций. Никогда.

«Чувства — для слабаков», — говорит она. «А Ричфилды никогда не бывают слабыми».

Моя старшая сестра Мередит — точная ее копия, холодная и бесчувственная. В прошлом месяце ей исполнилось пятнадцать, на два года больше, чем мне, но по тому, как она идеально копирует нашу мать, можно поклясться, что она отпраздновала свое сорокалетие.

Я знаю, мама хочет, чтобы я был больше похож на сестру, но мне это трудно дается.

Если я нахожу что-то смешным — я смеюсь.

Если я нахожу что-то печальным — я плачу.

Если что-то выводит меня из себя — я кричу и ломаю вещи.

И если я что-то люблю — я это показываю.

Для моей матери такое поведение недопустимо. Она говорит, что во мне слишком много от моего отца, и говорит это так, будто в этом есть что-то плохое. Я не против быть похожим на папу. По крайней мере, он по-прежнему целует меня на ночь, хотя я твержу ему, что для этого я уже слишком взрослый. Он по-прежнему играет со мной в мяч, когда я его прошу, и устраивает сюрпризы в виде походов в кино с обещанием потом поесть вредной еды. Он не стыдится проявлять свои чувства и осыпает меня вниманием и любовью при каждой возможности.

Но все это меняется, когда рядом мама. Тогда он выключает все эмоции для окружающих так же легко, как выключает кран с водой.

Я пытался понять, как он это делает, чтобы тоже так уметь. У меня почти получается, но нужно продолжать практиковаться, чтобы стать в этом искусстве настоящим мастером. Таким образом, когда мама будет рядом, она не будет на меня сердиться, когда я покажу ей, что тоже могу быть каменным.

Она наконец-то будет мной гордиться, а для нее гордость — это самое близкое к чувству любви. Она будет любить меня.

К несчастью для меня, сейчас я не в силах скрыть то, что чувствую. Доказательство тому — мое сердце, которое колотится с бешеной скоростью. Я раз за разом вытираю вспотевшие ладошки о колени, гадая, что же такое произошло с моим кузеном, что даже безупречное самообладание моей матери дало трещину.

— Что случилось с Линком? — спрашиваю я, не в силах больше сдерживаться, но мать отказывается даже взглянуть на меня.

Еще одна жемчужина мудрости от дорогой матушки гласит, что человек должен говорить лишь тогда, когда к нему обращаются. Она убеждена, что посредством наблюдения можно узнать о человеке гораздо больше, чем заполняя время пустой болтовней.

«Слова дешевы и с легкостью искажают истину», — любит говорить она. «Наблюдение же за поступками человека, однако, на вес золота».

— Мам. Зачем мы едем к Линку? — повторяю я, устав от ее молчания.

— Все, что тебе нужно знать, — это то, что ты нужен ему. Вот и все.

— Но зачем?

— Кольт! Хватит вопросов. Если он сочтет нужным рассказать тебе сам, он это сделает. Сейчас от тебя нужно лишь твое присутствие, а не бесконечная болтовня, — отрезает она, переводя взгляд на мелькающие за окном пейзажи. — И помни — долг, честь и семья: только это важно в этом мире.

Я надеюсь, что это не так, потому что свою семью я в основном ненавижу.

Когда водитель подъезжает к поместью Гамильтонов, я выбегаю к дому, но замираю на полпути, заметив, что мать не следует за мной. Вместо того чтобы войти внутрь, она разворачивается в противоположную сторону и направляется к дубраве Оукли. Озадаченный, я иду за ней, как вдруг откуда-то из глубины леса доносится болезненный стон.

Линкольн.

Я несусь на звук его крика, с бешеной скоростью обгоняя мать. Когда я, наконец, нахожу его, он стоит на коленях, истерично рыдая и крича в пустоту. Эта картина повергает меня в ступор.

Линкольн для меня больше чем кузен. Он всегда был мне братом — тем, кто защищает и заступается за меня, когда больше некому. Пока все остальные в нашей семье фальшивые и холодные, он единственный, кто отказывается подчиняться нашему бессердечному наследию. Его доброта и нежная душа затмевают всех нас, поэтому видеть его в таком состоянии ранит мое сердце.

— Линк? Что с тобой? Что случилось, Линк? — лепечу я, медленно приближаясь к нему.

Я встряхиваю его за плечи, пытаясь вытянуть объяснение, но он не отвечает мне. Он просто продолжает рыдать, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то себе под нос.

— Помоги ему! — кричу я матери, но она стоит поодаль и наблюдает, как мой кузен разваливается на части. — Мама, я сказал, помоги ему! — кричу я снова, но она по-прежнему сохраняет свою непоколебимость.

Как она может просто стоять и ничего не делать? Я никогда еще не ненавидел ее так сильно.

Я прижимаю Линка к себе, чувствуя себя совершенно беспомощным. Мои слезы начинают свободно скатываться по щекам и увлажнять землю под нами, смешиваясь с его слезами. Линку требуется вечность, чтобы успокоиться, но как только он прекращает свое безумное раскачивание, я с облегчением вздыхаю. Когда все его слезы высыхают, его налитые кровью глаза поднимаются на мою мать.

— Ты знала? — его голос так охрип от криков, что мне требуется минута, чтобы осознать, что именно он у нее спросил.

— Да, — отвечает она ему напряженно.

— Кто еще?

— Все, что тебе нужно знать, — это то, что никто за пределами этой семьи не расскажет того, что ты узнал сегодня.

— Верно, — он усмехается, звуча старше своих двенадцати лет. Он смахивает грязь с колен, но отказывается вставать. — Я всегда знал, что он ненавидит меня. Теперь я знаю почему.

Моя мать делает три быстрых шага к нам, отталкивает меня и с такой силой хватает Линкольна за подбородок, что у того не остается выбора, кроме как смотреть на нее с колен.

— Посмотри на меня, Линкольн. Ты — Ричфилд. Это все, что имеет значение. Ты понимаешь меня?

Его глаза снова наполняются слезами, но он отказывается сводить с нее свой пристальный взгляд.

— Скажи это, дитя! Я — Ричфилд!

— Ты делаешь ему больно! — кричу я, пытаясь оттянуть мать, но ее ногти лишь глубже впиваются в его кожу, оставляя багровые вмятины на подбородке.

— Я сказала, скажи это, Линкольн! Я — Ричфилд!

Его бездонные, как океан, глаза становятся яростными, когда тот начинает подниматься.

— Я — Ричфилд.

— Громче.

— Я — Ричфилд.

— Я сказала громче! — кричит она.

— Я — Ричфилд!

— Вот именно! Ты Ричфилд. Все остальное не имеет значения. Только это. Я достаточно ясно выражаюсь?

Он кивает, смахивая непокорные слезы, что сумели вырваться во время ее жестокого натиска.

— Хорошо. А теперь скажи мне. Где моя несчастная сестра?

— Внутри, — хрипит он, расправляя плечи и указывая красным подбородком в сторону главного дома.

— Мне нужно поговорить с твоей матерью. Именно она должна была напомнить тебе, кто твоя истинная семья.

— С ней не все в порядке.

Другими словами, тетя Сьерра, должно быть, напилась и забилась в какой-нибудь угол.

— Моя сестра всегда не в порядке, — говорит моя мать с брезгливой усмешкой, а затем поворачивается ко мне. — Останься здесь с кузеном. Я не хочу, чтобы вы заходили в дом в течение следующего часика. Мне нужно кое-что прояснить и напомнить дорогому губернатору, кто на самом деле управляет этим городом.

Я киваю, слишком напуганный, чтобы издать хоть звук. Я никогда не видел свою мать такой. Стоящая передо мной женщина могла бы быть и вовсе незнакомкой, я совсем ее не узнаю. Для кого-то, кто пытался вдолбить мне, что проявление эмоций, каких бы то ни было, — это высшая степень неудачи, она сама только что дала им волю.

Это не было просто недовольством или расстройством. Это была демонстрация необузданной ярости.

Когда она уходит, я смотрю на Линкольна в поисках ответов.

— Что, черт возьми, только что произошло? Почему ты плакал?

— Это уже не имеет значения. Тетя Коллин права, — он пожимает плечами.

— В чем?

— В том, кто я есть.

Мои брови сдвигаются от недоумения из-за смутного объяснения и улыбки, что играет на его губах.

— Ты пришел за мной, — говорит он, меняя тему.

— Конечно, пришел. Если я тебе нужен, я всегда буду рядом.

Его голубые глаза вновь сияют ярким светом, и у меня возникает чувство, будто я для него самый важный человек. Он обнимает меня за плечи, наши виски соприкасаются.

— Я люблю тебя, Кольт. Ты тот брат, который у меня должен был быть.

— Ах, только не будь таким неженкой, — дразню я, игриво толкая его локтем в живот.

Бессмысленно говорить ему, что я чувствую то же самое. Он и сам это знает.

— Так чем займемся ближайший час?

— Погуляем, — улыбается он, вытирая слезы с щек и размазывая грязные полосы по лицу. — И, может быть, если мне повезет, я заблужусь в этом лесу и забуду, что за его пределами существует другая жизнь, — тихо добавляет он, всматриваясь в глубь чащи, словно в ней сокрыто то спасение, которого он так жаждет. Боль, вновь прозвучавшая в его голосе, заставляет мою грудь сжаться от страха.

— Если ты когда-нибудь заблудишься, я найду тебя, — клянусь я, не желая позволить лесу удержать его.

Он — все, что у меня есть.

Он наклоняет голову ко мне, и на его губах вновь появляется искренняя улыбка.

— Я знаю, что найдешь, Кольт. Ты всегда это делаешь.