Не говорю зла

Глава 12

Кольт

Впервые за долгое время я просыпаюсь с определенной целью. Сегодня мне предстоит поразить Эмму экскурсией по этому холодному мавзолею, что зовется моим домом. Я надеюсь, что он очарует ее настолько, что она ненароком обмолвится какой-нибудь крошечной деталью о книге, которую пишет, или — что куда важнее — о той информации, что ей удалось раздобыть о Обществе.

Прошло уже два дня с тех пор, как я уговорил ее взять меня в помощники, и пока не получил от уклончивой профессорши нужных ответов, а лишь слегка прикоснулся к ее работе — оказывается, она пишет сенсационный роман о тайных обществах. От меня не ускользает ирония ситуации: Эмма четыре года положила на то, чтобы доказать существование подобных организаций, и первый же помощник, которого она наняла, оказывается живым доказательством того, что одна из них действительно существует.

Не то чтобы я собирался ей в этом признаваться.

Она сдержала слово и дала мне работу — поручила проверить факты о масонах, иллюминатах и Невидимом Колледже. И хотя ее дотошное исследование и железные доказательства их существования повергли меня в изумление, об истинной занозе в моей заднице не упомянуто ни разу. Дело не двигается с мертвой точки еще и потому, что ту самую книгу из библиотеки, где есть кое-что о наших шантажистах, она предусмотрительно прячет от моих жадных рук.

Сказать, что я раздражен, — значит ничего не сказать. С любой другой женщиной у меня уже была бы нужная информация. Достаточно было бы подарить ей несколько умопомрачительных оргазмов — и дело в шляпе. Она бы выложила все свои секреты до последнего, даже те, что успела позабыть.

Однако Эмма Харпер принадлежит к особому классу. Ее не проведешь и не уговоришь просто ослепительной улыбкой, будто из рекламы зубной пасты. Нет. Она не такая, как все. Большинство женщин Нортсайда, которых я доводил до бесчувствия, искали искру в своей унылой жизни и были достаточно жаждущими, чтобы я удовлетворил их тягу к острым ощущениям.

Эмме же, с другой стороны, не нужно, чтобы я наполнял ее жизнь смыслом. Он у нее уже есть. Ее работа дает ей всю необходимую страсть, и для меня это в новинку — я сам никогда ни чем в жизни не увлекался.

Хотя сексуальное напряжение между нами неоспоримо, Эмма, кажется, не готова признавать его дольше, чем на один уязвимый миг, она слишком поглощена работой, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как желание или похоть. Не будь я так высокого мнения о себе, мои самолюбие точно пострадало бы от того, как одержимо она сосредотачивается на своем труде, порой забывая, что я сижу рядом.

Так что, если секс — не ключ к ее секретам, я ставлю на знания. Библиотека семьи Ричфилд за годы приняла столько великих историков, что я прекрасно знаю — она пользуется большим спросом для исследователей.

Надеюсь, после сегодняшнего дня сдержанность Эммы поубавится, но для этого мне придется спросить у самой Снежной Королевы, не против ли она, если я приведу «игрушку» домой. Поскольку завтрак — единственная трапеза, которую это семейство разделяет вместе, это прекрасная возможность поднять эту тему.

С этой единственной целью я спускаюсь вниз в столовую и не удивляюсь, что все уже в сборе. Я приветствую своих доставляющих головную боль сестер и родителей коротким кивком и занимаю стул рядом с младшей сестрой Эбби, которая одаривает меня одной из своих ослепительных улыбок. Буду наслаждаться ими, пока есть возможность, — ведь пройдет всего ничего, и мать выбьет из нее эту милую бунтарскую искру. Пока что я у нее в любимчиках, но как только мать закончит с ней, она будет видеть во мне лишь разочарование семьи, как Мер и Айрин.

— Доброе, дорогой братец.

— Доброе, коротышка.

Я широко улыбаюсь ей, игриво дергая за кончик ее хвоста. Устроившись поудобнее, я наливаю себе кофе, косясь глазом на мать во главе стола — нужно оценить, в каком настроении пребывает Снежная Королева сегодня: антарктически-ледниковом или просто стандартно-морозном.

— Ты вчера очень поздно приехал. Горячее свидание? — подначивает Айрин, всегда готовая всколыхнуть воду перед матерью, притворяясь невинной, пока намазывает тост джемом.

— А тебе-то откуда об этом знать? Разве примерным девочкам не положено рано ложиться спать в учебные дни? — ухмыляюсь я, не поддаваясь на ее провокацию.

— Если бы их раздражающие братья позволяли им спать, то да. Это ты меня разбудил. Я слышала, как твоя ужасная тачка подъехала около полуночи.

— Во-первых, мой «Бугатти» не ужасный. Он — ужасно крутой. А во-вторых, я предлагал тебе выбрать спальню подальше от въезда, иначе с твоим драгоценным сном такое будет происходить постоянно.

— Что будет происходить постоянно? — перехватывает Мередит, явно подслушивая наш разговор.

— Твое встревание в чужие разговоры. А, нет. Погоди. Ты же уже и так этим постоянно занимаешься, не так ли?

— Очень смешно, — фыркает она.

— Мне тоже так показалось, — широко улыбаюсь я, всегда радуюсь возможности испортить настроение Мередит с самого утра.

Поскольку мать никак не отреагировала на мою перепалку с ее любимым отпрыском, я решаю, что это мой шанс сделать то, ради чего я пришел.

— Кстати, сегодня я приведу домой кое-кого.

Черт возьми, я что, собираюсь спрашивать у матери разрешения привести кого-нибудь сюда? Ни за что. Но если не хочу, чтобы она не вела себя при встрече с Эммой как настоящая стерва, мне хотя бы стоит сделать вид, что я почтительно ставлю ее в известность.

— А ты не можешь таскать своих подружек-шлюшек куда-нибудь еще? Неужели нам правда придется терпеть твоих пассий в нашем доме? — с отвращением бросает Айрин, пытаясь звучать взрослее своих семнадцати лет в тщетной надежде заработать очки у дорогой мамочки.

— Твой брат не сказал, что приводит девушку, Айрин. Насколько мне известно, он никогда этого не делал. Так что я был бы осторожнее с обвинениями, милая, — серьезным тоном вставляет отец.

— Прости, папочка, — лепечет Айрин, опуская глаза в тарелку, чтобы скрыть покрасневшие щеки.

Хотя и Мередит, и Айрин обожают подлизываться к матери, когда дело доходит до отца, все мои сестры — его без ума обожающие дочки. Строгое слово от матери может вызвать у них дискомфорт, но если оно исходит от отца — те просто теряются. Думаю, дело в том, что суровая дисциплина от матери ожидаема, но не от родителя, который хотя бы притворяется, что у него есть бьющееся сердце.

Как и они, я когда-то считал, что это отец подвешивает на небе луну и звезды. Все мое детство он был моим героем, и никто не мог заставить меня думать иначе. Но все изменилось, когда я своими глазами увидел, кем на самом деле является мой отец.

Он не был героем.

Он был просто еще одним никчемным мужем, который не мог держать себя в руках.

— Линкольн придет? — впервые с моего появления в комнате раздается голос матери.

— Нет.

— Ясно. Я давно его не видела.

Под «давно» она на самом деле подразумевает, что не видела моего кузена со дня похорон своей сестры. Если не считать нескольких деловых писем и сообщений, касающихся Фонда Ричфилд, мать избегала Линкольна как чумы. Ее единственный племянник месяцами неистово страдал из-за смерти матери, а она держалась от него на почтительном расстоянии, ни разу не протянув руку, чтобы утешить его в час скорби.

И эти два придурка, дамы и господа, — мои родители.

Разве удивительно, что у меня есть ген мудака, раз они мои предки?

— Так кого ты приводишь? Это твоя девушка? — весело спрашивает Эбби, ее ярко-зеленые глаза горят романтическими фантазиями, которые могут быть только у пятнадцатилетней девочки.

— Прости, что разрушаю все эти подростковые мечты у тебя в голове, коротышка, но это не девушка. Вообще-то, это мой профессор по этике.

Судя по звуку столового серебра, ударившегося о тарелку, мое завлечение привлекло внимание матери.

— Ты имеешь в виду Эмму Харпер?

— Ее самую.

— Я слышала, она очень хороша. И к тому же молода, — добавляет мать, делая глоток апельсинового сока и пытаясь прочесть мои мысли пристальным взглядом.

— В самом деле? А я и не заметил.

— Нет? Тогда, кажется, ты единственный, кто не заметил. Я слышала, Монтгомери Райленд совершенно очарован ее... интеллектом.

Ублюдок.

Так вот почему этот придурок звонил Эмме на днях. Я пытаюсь расслабить сведенные челюсти, чтобы мать не увидела, что ее комментарий попал в цель. Она ждет от меня реакции, чтобы понять, каковы мои истинные намерения в отношении милой профессорши, но черта с два я расстелю перед ней красную дорожку к своим мыслям.

— Приглашать ее сюда кажется крайне непрофессиональным, тебе не кажется? Когда я училась в Ричфилде, я ни разу не приводила домой профессоров. Но, опять же, я не ты, — не слишком тонкий намек от Мередит заставляет меня сжать кулаки под столом.

Хочу ли я трахнуть Эмму?

Да. Да, хочу.

Хочу ли я, чтобы вся моя семья думала, что единственная причина, по которой профессор может захотеть посетить наш дом, это то, что я трахаю ее всеми возможными способами до потери пульса?

Нет. Нет, черт возьми, не хочу.

Мысль старшей сестры о том, что Эмму можно легко совратить моим обаянием, была бы смешной, если бы не была задумана как оскорбление, чтобы унизить меня. В их глазах я не имею никакой ценности — ничего, что могло бы прославить фамилию Ричфилд. То, что я переспал с половиной Эшвилла, лишь доказывает, что я умею делать только одно, а умение хорошо трахаться не входит в их список почетных достижений.

— Если вам так уж необходимо знать, профессор Харпер взяла меня своим ассистентом. Она пишет книгу по американской истории и слышала, что в нашей домашней библиотеке есть книги на эту тему. А поскольку мы, Ричфилды, известны как гостеприимнейшие люди, я настоял на ее визите.

За столом воцаряется такая тишина, что я почти слышу, как у них отвисают челюсти и падают на тарелки, пока те смотрят на меня так, будто у меня внезапно выросла вторая голова.

— На что вы все уставились? — защищаюсь я, все еще напряженный из-за ремарки сестры.

— Не обращай на нас внимания, сынок. Просто твоя новость нас удивила. Вот и все, — объясняет отец, с хитрой усмешкой на губах. — Признай, академическая деятельность никогда тебя раньше не интересовала.

— Да вообще никакая, кроме определенной деятельности, — критически перебивает мать.

— Но, — продолжает отец, — если твоему профессору удалось увлечь тебя какой-либо темой, я только за.

Я отмахиваюсь от его горделивого замечания и перевожу внимание на настоящую хозяйку дома, которая здесь принимает решения.

— Так это «да» или что? Я могу провести для нее экскурсию и пользоваться библиотекой несколько дней?

Отец смотрит на мою необычно задумчивую мать, и гордый блеск в его глазах выводит меня из себя настолько, что моя нога начинает нервно подрагивать, будто у меня синдром беспокойных ног или что-то в этом роде.

— Я не вижу в этом ничего плохого. Что думаешь, дорогая?

— Если твой отец не видит проблемы, то и я нет.

— Отлично. Это все, что мне нужно было услышать, — резко бросаю я и тут же вскакиваю с места, чтобы уйти, пока они не передумали или пока мне не пришлось выносить гордый взгляд отца еще хоть минуту.

Но прежде чем мне удается быстро ретироваться, этот ублюдочный изменщик останавливает меня своей следующей репликой.

— Я с нетерпением жду встречи с твоим профессором, сынок. Тот, кто способен вызвать в тебе такой энтузиазм, определенно заслуживает знакомства.

Только не в этом случае, мудак. Не в этом случае.

Когда я возвращаюсь в Ричфилд, мое скверное настроение заметно улучшается от мысли, что совсем скоро я превращу невозмутимую профессоршу в мягкий воск в своих руках. Снова и снова приходится напоминать себе: эта женщина уникальна, а значит, мой обычный подход с ней не сработает. Эмма дала понять, что не желает иметь со мной ничего общего. Что ж, тем хуже для нее. Я всегда был слаб перед достойным вызовом.

Заметив Истона и Стоун, поднимающихся по крутой лестнице к аудиториям факультета этики, я окликаю их и спешу догнать. Стоит ли говорить, что моя необычно легкая походка не ускользает от внимания этой не в меру проницательной парочки.

— В аду грянули морозы, или на твоем лице и вправду улыбка?

— Надеюсь, твое хорошее настроение означает то, о чем я подумал, — добавляет Истон к язвительному комментарию Стоун.

— Если ты спрашиваешь, стал ли я ближе к тому, чтобы вычислить ублюдков, пытающихся разрушить наши жизни, то да. Да, стал.

— Слава богу, — выдыхает он с облегчением и хлопает меня по спине, словно я уже решил все его проблемы.

Возможно, я слегка преувеличиваю, но слово «неудача» никогда не звучала в моем лексиконе. Если не показывать слабость, то и воспользоваться ею будет нельзя. Этой нехитрой премудрости меня научила моя дорогая мамочка, когда я еще был в пеленках. Но мне не нужно притворяться — мой план надежен. Может, мне и не удастся сразить Эмму наповал своим обаянием, но я завоюю ее доверие. Мне нужно его ровно столько, чтобы она рассказала все, что знает об Обществе. А уж затем я избавлюсь от нее, как они и велели. Одного звонка декану будет достаточно.

Монтгомери Райленд совершенно очарован ею.

Хм.

Этот мудак может стать проблемой. Не то чтобы я был в восторге от идеи уволить Эмму, но если так хочет Общество, мои руки связаны. Ее равнодушие к моей особе, безусловно, интригует, но не настолько, чтобы я променял на нее собственную свободу. А если Райленд встанет у меня на пути, мне придется напомнить ему его место. Он слишком любит престиж, что приносит ему должность декана такого университета Лиги Поюща, как Ричфилд, чтобы подвергать его угрозам.

Но есть и другая проблема. Та, что я скрываю ото всех своих друзей — та самая задача, которую Общество действительно поручило мне выполнить. Большинство людей легко поддаются угрызениям совести, но, к счастью, меня никогда не обременяли эти тщетные чувства. Признаю, однако, что скрывать нечто столь важное от Линкольна непросто. Он никогда не хранил от меня секретов. Даже тех, что могли его погубить. Как только я пойму, чего, черт возьми, хочет Общество, я расскажу и ему, и остальным ребятам, чем занимался. Ни минутой раньше.

Когда мы входим в аудиторию Эммы, я направляюсь к своему привычному месту в первом ряду рядом с Кен и ее братом, в то время как Истон и Стоун садятся на несколько рядов позади. В кабинете воцаряется тишина, едва лишь появляется Эмма. Она и вправду умеет подчинить себе любое пространство, не произнося ни слова.

И какие же у нее красивые губы.

До нашей маленькой встречи в Хэллоуин мне приходилось отвлекать себя во время ее лекций. Я либо сидел в телефоне, либо листал все доступные соцсети на ноутбуке — лишь бы не показывать, как меня завораживает каждое слово, слетающее с ее губ. Но после того, как узнал, какие они сладкие, я больше не чувствую необходимости скрывать, о чем на самом деле думаю, когда она ведет занятие.

Даже сейчас, пока она говорит о философском изучении морали, моя собственная мораль рассыпается в прах под натиском фантазий о том, как бы я мог обратить эти губы себе на пользу. Когда в голове возникает идея, как снова вкусить их, я начинаю отсчитывать минуты до конца занятия. И когда звонок наконец прерывает мои мучения, я остаюсь на месте, пока все остальные покидают аудиторию. Я не пропускаю любопытный взгляд Кен, который та бросает на меня на выходе. Придется что-то придумать, чтобы утолить ее любознательность.

— Мистер Тернер, вам что-то нужно? — твердо спрашивает Эмма, повернувшись ко мне спиной и вытирая доску перед собой.

Подобно льву, подкрадывающемуся к ничего не подозревающей газели, я поднимаюсь с места и оказываюсь прямо за ее спиной.

— Мне нужно так много всего, Эм, — шепчу я ей на ухо, проводя пальцем вдоль изгиба ее шеи.

Она мгновенно оборачивается, скрестив руки на груди, давая понять, что мои непрошеные ласки ее ни капли не забавляет. Она и не подозревает, что все скоро изменится.

— Но сегодня я тот, кто пришел с даром.

— И каким же? — она поднимает бровь, заинтригованная.

— Считайте библиотеку Ричфилдов к вашим услугам.

Когда ее глаза цвета виски превращаются в жидкое золото, у меня перехватывает дыхание. Любой, у кого есть глаза, знает, что Эмма чертовски хороша, но когда она чем-то увлечена, от нее просто сносит крышу. Мельком я уже видел это в Шарлотте на днях, когда она с жаром рассказывала о своей работе, и видеть ее такой сияющей вызывает у меня странное чувство. И я не уверен, что это за чувство.

— Я осчастливил тебя.

— Невероятно! — сияет она, и ее искренняя улыбка будто проводит прямую линию к моему члену. — Я слышала столько прекрасного о библиотеке твоей семьи.

— Что ж, надеюсь, она оправдает твои ожидания.

— Не сомневаюсь ни секунды.

— Значит, я хорошо себя вел? — спрашиваю я, сокращая расстояние между нами, пока ее спина не упирается в доску.

— Очень хорошо, — она сухо сглатывает.

— Достаточно хорошо, чтобы заслужить награду?

— И какой награды ты бы хотел?

Когда мой взгляд останавливается на ее соблазнительных губах, ее грудь начинает учащенно вздыматься.

— Сейчас должна начаться моя следующая лекция...

Я не могу сдержать усмешку, поняв, куда унеслись ее мысли.

— Не волнуйся, профессор. Я не собираюсь трахать тебя здесь. Когда ты наконец одумаешься и поймешь, что это неизбежно, я хочу не спеша насладиться процессом, и нескольких жалких минут мне будет недостаточно.

— Тогда чего ты хочешь?

Моя ухмылка лишь становится шире от того, что она меня не поправляет. Мы оба знаем, что рано или поздно она окажется подо мной. Теперь это лишь вопрос времени.

— Я хочу всего один поцелуй.

— Поцелуй? — хрипло выдыхает она, и ее янтарные глаза опускаются к моим губам.

Я провожу пальцем по ее сочной, полной нижней губе.

— Для тебя это не должно быть сложно. Мы уже делали это раньше.

— То было иначе.

— Разве?

— Да. Если кто-то увидит нас вместе, я могу потерять работу.

О, Эм, ты все равно ее потеряешь.

— Тогда, полагаю, мне лучше поторопиться.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я заставляю ее замолчать своими губами. В тот миг, когда наши губы соприкасаются, все мысли об ограниченном времени испаряются. Она такая же сладкая, как я помню — податлива моему прикосновению и жаждущая моего обладания.

Мой язык легко размыкает линию ее губ, сплетаясь с ее языком. Не в силах сдержаться, я одной рукой притягиваю ее ближе за затылок, а другой сжимаю ее бедро. Ее тело идеально сливается с моим, словно она была создана специально для меня. Я отбрасываю эту идиотскую мысль и наслаждаюсь каждым мгновением поцелуя. Мой твердый член трется о ее горячий центр, заставляя ее постанывать мне в рот. Ее внутренний огонь достаточно ярок, чтобы растопить лед в моих жилах, и сейчас я начинаю жалеть о своих же словах, что не зайду дальше поцелуя. Я хочу снова услышать, как она кричит мое имя на пике наслаждения. Я хочу чувствовать, как ее киска поглощает меня целиком. В этот момент я хочу так много, что не могу не злиться от того, что не могу это получить. Я опустошаю ее рот, высасывая всю ее сладость в наказание за то, что она заставляет меня чувствовать себя так после одного лишь поцелуя. Когда я нахожу в себе силы отстраниться, пунцовый румянец на ее щеках, припухшие губы и прерывистое дыхание лишь усиливают мое раздражение.

— Довольно, — резко обрываю я, пытаясь взять себя в руки.

Она легонько касается пальцами своих губ, и я не в силах подавить стон.

— Для твоего возраста, ты на удивление хорошо целуешься, — чуть слышно выдыхает она.

— У меня была уйма практики, — холодно парирую я.

— Не сомневаюсь.

Не в силах совладать с порывом, я касаюсь ее припухшей губы своим большим пальцем, и в ее полуприкрытых глазах вспыхивает новый, томно-золотистый отблеск.

— Ты тоже неплоха.

Моя отстраненная реплика должна принизить значимость момента, но это лишь маска — ведь я думаю лишь о том, чтобы снова почувствовать вкус ее губ.

— Учитывая, сколько женщин тебе довелось целовать, я приму это за комплимент, — заявляет она с таким же притворным безразличием, выныривая из одурманенного страстью забытья.

Я наклоняюсь так близко, что у нее перехватывает дыхание, когда она чувствует мои губы в дюйме от своих.

— Не все поцелуи стоят того, чтобы их помнить, Эм, — ровно произношу я. — Как и женщины.

Она выпрямляет плечи — мой ядовитый намек успешно возвращает ее к реальности.

— Буду знать, мистер Тернер.

Она резко отворачивается к доске, чтобы не проводить рядом со мной ни секунды больше. Вот он, момент, когда я должен уйти. Развернуться к чертовой матери и просто выстроить между нами как можно большую дистанцию.

Но я поступаю иначе.

Вместо этого я наклоняюсь так, чтобы она почувствовала мое дыхание на своей коже.

— Жаль, что от твоего останется след.

Я прикасаюсь целомудренным поцелуем к ее шее, за ухом, и затем стремительно выхожу за дверь, оставляя ее в таком же смятении, в каком пребываю сам.