Не говорю зла

Глава 11

Эмма

Хотя в воздухе уже витает пронизывающая прохлада наступившего декабря, Монтгомери настаивает, чтобы мы пообедали на террасе. Дело не в холоде — он меня не так уж и смущает. Я все еще не уверена в компании моего собеседника. Если решение взять себе в помощники Кольта уже начинает приносить плоды, то насчет Монтгомери у меня сохраняются серьезные сомнения.

— Я полагал, что свидание за ланчем покажется вам менее пугающим вариантом. Я был прав?

Я отвечаю ему слабой улыбкой, не испытывая особого восторга от того, что он назвал эту деловую встречу «свиданием». Впрочем, если бы я не хотела этого, я бы просто не приняла его приглашение. Единственная причина, по которой я здесь, — мои собственные цели.

— Полагаю, вы не часто ходите на свидания? — спрашиваю я, проглатывая кусочек салата «Цезарь».

— Если быть до конца честным, университет и мои дети отнимают все время, не оставляя его для общения. Но иногда так приятно просто пообедать в компании прекрасной женщины и насладиться изысканной едой — это напоминает мне, что я все еще мужчина.

Знаю, что он ждет, что я расцвету от такого комплимента, но вместо этого я предпочитаю перевести разговор на более нейтральную тему.

— Ваши дети уже взрослые. Полагаю, они не требуют так много вашего внимания.

— Так может говорить только женщина, у которой нет своих детей.

Я прикусываю вилку, чтобы не сказануть ему того, чего он заслуживает.

— Простите. Я не хотел вас обидеть, — поспешно отступает он, видя, что его бестактный комментарий разрушил романтическую атмосферу, которую он так старательно создавал.

В ответ я одариваю его очередной дежурной улыбкой вместо того, чтобы объяснить, куда ему стоит засунуть его снисходительные замечания. Слава богу, через час у меня занятия. Иначе от постоянного притворства у меня просто онемеет челюсть.

— Просто… сколько бы лет им ни было, я всегда буду переживать за них и их будущее. Мой долг как отца — направлять их на верный путь. Уверен, в тот день, когда вы сами станете матерью, вы поймете меня.

Только потому, что я женщина, еще не значит, что мои биологические часики тикают, Монтгомери.

— М-м-м, — уклончиво мычу я, сделав глоток белого вина. Я не планировала пить за ланчем — ведь потом на работу, — но Монтгомрии своими идиотскими ремарками просто не оставляет мне выбора. — И Кеннеди, и Джефферсон производят впечатление очень здравомыслящих молодых людей. Должно быть, вы все делаете правильно.

Его лицо расплывается в широкой улыбке, и я понимаю: если его лесть на меня не действует, то мой комплимент он принял за чистую монету. Я, однако, не добавляю, что оба его ребенка вызывают у меня крапивницу. Джефферсон — невротичный перфекционист, не умеющий проигрывать, а его сестра Кеннеди кажется подозрительно манипулятивной: она говорит только то, что от нее хотят услышать, а не то, что она думает на самом деле.

— Я стараюсь изо всех сил. Воспитывать их без женской поддержки было непросто. Да, я бываю строг с ними. Я знаю. Но это только для их же блага.

Устав от разговора о его детях, я пытаюсь перевести беседу к тому, что интересует лично меня.

— Если вы не против моего вопроса… сколько лет прошло с тех пор, как умерла ваша супруга?

— Уже почти десять лет, да благословит Господь ее душу.

Его глаза наполняются нарочитой печалью. Я прекрасно понимаю, каких слов он ждет от меня дальше — очевидно, что он далеко не первый раз разыгрывает этот спектакль. Что-то вроде: «Как же тяжело должно было быть растить двоих детей в одиночку» или «Это так восхитительно — совмещать блестящую карьеру и образцовую семью». Но раздувать мужское эго — не в моих правилах.

Он что, хочет гребаный парад в честь самого себя?

Почему одиноких матерей, которые растят детей и приносят в дом стабильный доход, хвалят вполовину меньше, чем мужчин, делающий самый необходимый минимум? Да, он справился один. Но и мой дед тоже справился один — и ни разу не ждал за это похвалы.

— Я слышала о ней много хорошего, — говорю я вместо своих истинных мыслей.

— Неужели? — оживляется он.

— Да. Я провожу большую часть свободного времени в библиотеке Шарлотта, и мне не мог не броситься в глаза раздел под названием «Книги Доротеи». Мне сказали, что этот детский уголок был создан в честь вашей супруги.

— Ах, да, конечно, — он сжимает губы в тонкую ниточку, все его внимание теперь поглощено ризотто.

— Я не хотела смутить вас. Мне показалось, что это прекрасный жест — таким образом хранить память о ней.

— Как бы мне ни хотелось приписать эту заслугу себе, я не имею к ней никакого отношения.

Я в курсе.

Как думаешь, почему я заговорила об этом?

Соберись, Монтгомери, давай побыстрее перейдем к делу.

Я сохраняю на лице маску живейшей заинтересованности, хотя уже начинаю терять терпение от того, с какой нарочитой медлительностью он пережевывает пищу, явно пытаясь уйти от темы.

— Почему-то я была уверена, что это ваша инициатива. Или, может, кого-то из семьи?

— В некотором роде, — он отхлебывает вина.

Ох, ну же!

Неужели нельзя дать мне больше?!

Я принимаюсь за салат, ожидая, что сейчас он расколется и выведет наш разговор туда, куда мне нужно. Но с этим человеком словно зубы дергать.

— Тогда родители вашей покойной супруги?

Он тяжело и с досадой вздыхает.

— Нет. Ко времени ее ухода их уже не было в живых.

— Простите, не хотела вмешиваться. Давайте вообще забудем этот разговор, раз он причиняет вам такой дискомфорт.

Я легонько похлопала его по руке и кокетливо хлопаю ресницами. Мне не особо нравятся методы, на которые я готова пойти, но назад дороги нет. И когда его лазурные глаза вдруг заискрились, у меня внутри все оборвалось от той картины, что я в них ясно увидела. Монтгомери уже представил меня голой под собой, и для этого ему хватило всего лишь взмаха моих ресниц.

Ну уж нет. Этому не бывать.

— Все в порядке, — смягчается он, беря мою руку в свою и нежно поглаживая ее. — Я не должен так огорчаться из-за этого жеста. В конце концов, он был сделан от чистого сердца. И, учитывая, кто его совершил, мне следует быть польщенным, что эта особа вообще была на него способна. Но в моей жене была такая особенность — пробуждать очарование даже в самых бессердечных людях.

Хотя он говорил своим обычным мягким тембром, я улавливаю в его словах едва заметную ядовитую нотку.

— Понимаю. Значит, это был бывший возлюбленный?

— Боже упаси! — смеется, что позволяет мне высвободить руку. — Это была ее лучшая подруга, Коллин Ричфилд. Это ее рук дело.

То, как он произнес имя Коллин, казалось, оставило неприятный привкус у него на языке. Ненависть настолько осязаема, что, если бы я протянула руку, то смогла бы схватить ее. Я твердо намерена запечатлеть в памяти каждое слово, но мысленно делаю заметку в следующий раз быть умнее и включить диктофон на телефоне.

— Я и не знала, что ваша семья была так близка с Ричфилдами, — лгу я.

— Не моя семья, а моя жена. Они с Коллин росли вместе и были, как говорят, не разлей вода. Коллин заботилась о моей жене больше, чем о собственной младшей сестре, Сьерре. Но это было неизбежно, ведь Сьерра была совсем другого полета — порывистой, жаждущей познать весь мир. Коллин же и Доротея были куда более сдержанными, приземленными.

Я не могу не заметить, что упоминание младшей сестры Ричфилд вызвало в его глазах куда более живой огонек, который его собственная жена так и не смогла разжечь.

— А как вы познакомились?

— Забавно, но я был студентом Ричфилда, когда встретил всех троих. Чтобы сводить концы с концами, как и многие студенты на стипендии, я подрабатывал официантом в загородном клубе Ричфилдов. Я был представлен им на одном из их светских раутов. Но хватит обо мне, мы же еще ни слова не сказали о вас.

— Обо мне рассказывать особенно нечего, — я приятно улыбаюсь, надеясь, что он поймет намек и вернется к прежней теме.

— Что за скромность, Эмма? Такая женщина, как вы, с вашими достижениями, не должна приуменьшать свои успехи.

— Я и не приуменьшаю. Просто мне не слишком нравится говорить о себе.

— Хм. Мне это знакомо.

Проклятье.

Но я хочу, чтобы ты говорил о себе.

Мне это необходимо.

Если я хочу, чтобы он рассказал о своем прошлом, сама должна стиснуть зубы и приоткрыть свое собственное. Хотя бы чуть-чуть.

— Ну, спрашивайте. Что вы хотите знать?

— Единственное, что я знаю о вас, помимо вашей академический карьеры, это то, что вы из Бостона. У вас там есть семья?

— Нет. Единственный мой родственник умер пять лет назад.

— Мне так жаль, — на его лице появляется сочувствие, и он снова касается моей руки.

— Все в порядке.

— Значит, с Бостоном вас ничего не связывает? Ни друзей, ни бывших возлюбленных? — не унимается он.

Я качаю головой и убираю руку под предлогом поправить салфетку.

— Приятно слышать.

Как бы он ни старался быть обаятельным, на меня это не действует. Да, Монтгомери Райленд, безусловно, харизматичен, если, конечно, позволить себе это признать. С его грязно-пепельными волосами и большими голубыми глазами он, несомненно, привлекателен. Даже когда его слова меня раздражают, я вынуждена признать, что он очень хорош собой. И все же мое тело не отзывается на него так, как ему, вероятно, хотелось бы. Может, со мной что-то не так, но когда я смотрю на него, я вижу лишь работу, и ничего более.

— Расскажите немного о Бостоне. Я бывал там несколько раз на конференциях, но так и не удосужился как следует познакомиться с городом.

До конца обеда мы говорим о моем родном городе, но я ни словом не обмолвливаюсь о своем детстве или о жизни до того, как устроилась к нему на работу.

— Похоже, вы скучаете по нему, — говорит он, заказывая нам два капучино.

— Так и есть. Это город, в котором я выросла, и он хранит мои самые дорогие воспоминания.

— А Эшвилл еще не подарил вам таких?

Внезапно передо мной будто вспыхивает образ горящих зеленых глаз в пустом переулке.

— Я ведь живу не в Эшвилле, верно? — парирую я, молясь, чтобы Монтгомери принял внезапный румянец на моих щеках за реакцию на его общество.

— Да, но почему?

— Мистер декан, вам же известен размер моей зарплаты. Чтобы жить в Нортсайде, мне пришлось бы просить у вас прибавки, а селиться в Саутсайде для женщины вроде меня — не самое разумное решение. Шарлотт — город тихий, спокойный, и здесь нет такого явного разделения на богатых и бедных.

— Да, конечно.

Мы пьем кофе, заполняя паузы разговорами о колледже и других обыденных вещах. Мне же так хочется, чтобы он рассказал подробнее о Ричфилдах, но, пожалуй, для этого придется сходить с ним на еще пару таких «свиданий», чтобы он расслабился и стал откровеннее.

Когда я говорю, что мне пора возвращаться в колледж, чтобы не опоздать на занятия, он оплачивает обед и провожает меня к машине. Я чувствую его руку у себя на пояснице, и меня так и подмывает отпрянуть. Но поскольку мне нужна вторая встреча с этим человеком, я пропускаю это мимо.

— Я прекрасно провел время, — томно говорит он, когда мы подходим к моей машине.

— Я тоже.

Я вижу, как он наклоняется для поцелуя, и отворачиваюсь так, что его губы касаются только моей щеки.

— Спасибо за прекрасный обед. Буду ждать следующего, — быстро говорю я, надеясь, что это смягчит отказ.

— Я позвоню, и мы договоримся, — он широко улыбается. — Может, в следующий раз сходим на ужин?

— Звучит замечательно. Мне бы этого очень хотелось.

Хотя ужин с моим боссом не сулит мне ничего приятного, ради нужной информации можно и потерпеть. Мне нужно набраться терпения. И если с Монтгомери ничего не выйдет, у меня все еще есть Кольт.

Я не знаю, почему искренне улыбаюсь при мысли о моем непредсказуемом студенте, и почему именно он пришел мне на ум, когда декан спросил, есть ли у меня здесь какие-то воспоминания.

Но в одном я уверенна — когда вся эта история закончится, Кольта Тернера мне будет очень трудно забыть.