Не говорю зла

Глава 27

Кольт

Вот и еще один субботний вечером потрачен впустую из-за чертовой вечеринки в загородном клубе Ричфилдов. Как по часам, Эшвилл раз в месяц устраивает эти подхалимнеческие мероприятия. Сегодняшний кандидат, чью сияющую белизной задницу должна расцеловать элита Нортсайда, — новый окружной прокурор, который, по слухам, еще более коррумпирован, чем отбросы, которых он поклялся упечь за решетку. Меня тошнит от необходимости надевать фальшивую улыбку вместе с этим дурацким смокингом только потому, что присутствие моей семьи на этих богомерзких мероприятиях всегда обязательно. Моя кожа покрывается мурашками от отвращения с каждой секундой, что мне приходится терпеть этот фарс, но, к несчастью, моя мать содрала бы с меня шкуру, посмей я сбежать пораньше.

Не хочется это признавать, но иногда я жалею, что не могу быть больше похожим на Мередит. Она всегда знает, как себя вести в таких случаях. Но, опять же, вероятно, поэтому она и мамина любимица. Будь здесь Линкольн, он бы хотя бы развлек меня, и мне не захотелось бы разбить голову о стену от смертельной скуки. Но мой взгляд падает на столик его родителей, где Кеннеди сидит очень близко к Тедди, и я понимаю, почему он предпочел не приходить сегодня.

Даже самый крепкий желудок не выдержит такого зрелища.

Как только заканчивается ужин из четырех блюд — я едва притронулся к еде с тем гребаным видом, что открывался передо мной, — все поднимаются с мест, чтобы пообщаться. Я воспринимаю это как шанс глотнуть свежего воздуха. Он мне, черт возьми, позарез нужен, ведь то, чем я дышал последние два часа, было таким же спертым, как и разговоры, которые мне пришлось слушать.

Проходя через двери клуба, я усмехаюсь, увидев, что Темный Принц уже здесь и тайком курит.

— Если Прайс застукает тебя с сигаретой, он заставит тебя проглотить ее.

— Пусть этот мудак идет к черту, — парирует он, выпуская кольца дыма в воздух.

— Эти штуки тебя убьют, знаешь ли? — читаю я нотацию, не в силах понять, как кто-то может добровольно травить свое тело такой гадостью. Но, опять же, мы говорим об Истоне. Он никогда особо не ценил свою жизнь.

— Пощади меня от нравоучений. Мне их и от Финна хватает.

— Кстати, где Уокер? Я не видел его весь вечер.

— На тренировке по футболу.

Счастливый ублюдок.

— Может, и мне стоит заняться футболом, если это значит, что больше не придется посещать эти мероприятия.

— Словно ты когда-нибудь рискнешь повредить свое личико, — усмехается Истон.

— Верно. Было бы чертовым позором испортить такое совершенство.

— Самовлюбленный мудак, — подкалывает Истон, запрокидывая голову и выпуская в ночное небо идеальные серые кольца дыма.

Звук каблуков, приближающихся к нам, заставляет нас обоих одновременно обернуться, чтобы увидеть, кто еще решил, что с него хватит праздной толпы внутри. Кеннеди дергает за резинку, сковывающую ее светлые волосы в пучок, и ругается себе под нос, когда наконец высвобождает их.

— В чем дело, Кен? Не слишком хорошо проводишь время со своим спутником?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, пытаясь распутать свои золотые пряди.

— Заткнись, Кольт. Сегодня я не в настроении иметь с тобой дело.

— Ай, — я прижимаю ладонь к груди. — Разве можно так разговаривать с твоим любимым будущим кузеном? Судя по тому, что твой отец рассказал всем, у кого есть уши, вы с Тедди уже помолвлены, а не просто мутите.

— Во-первых, мы не мутим. А во-вторых, мой отец любит преувеличивать. Так было всегда.

— Но вы с ним вместе? — напрямик спрашивает Истон, никогда не отличавшийся умением ходить вокруг да около.

— Ага, наверное, да, — уныло выдыхает она, сдаваясь в попытках укротить свои волосы.

— Не сказать, что ты в восторге, — продолжает допытываться Истон, пытаясь выудить у нее подробности.

— Можем мы, пожалуйста, поговорить о чем-нибудь другом?! Прошу? Почему Линкольн не пришел сегодня?

— Спроси у своего парня. Уверен, он в курсе, — язвительно бросаю я.

До сих пор не укладывается в голове, как Кен, из всех людей, могла вообще выбрать этого подонком. И хуже всего — она сделала это сознательно, осознавая боль, которую это причинит Линкольну. Не так давно я думал, что мои чувства к Кен были такими же сильными, как у моего кузена. День, когда я осознал, что у меня была всего лишь детская влюбленность в девушку, которая и внимания на меня не обращала, стал и благословением, и чертовым грубым пробуждением. Потому что в тот же день я понял, что значит по-настоящему любить кого-то.

Любовь, настоящая любовь, — это то, что Линкольн испытывает к Кеннеди.

И из-за этого его жизнь отныне будет полна лишь горя и страданий.

В тот день я поклялся, что любовь никогда не вонзит в меня свои уродливые когти. По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.

Когда нижняя губа Кеннеди начинает дрожать, а ее хрустально-голубые глаза смотрят в сторону — чтобы ни Ист, ни я не увидели в них стыда и муки, — это ощущается как удар под дых.

Черт.

Может, мне и не нравится факт, что она встречается с этим засранцем, но она все еще мой лучший друг. Когда кому-то из нас больно, это чувствуем все мы. Так было всегда. И сейчас ничего не изменилось, даже если она связалась с Тедди.

— Иди сюда, Кен, — мягко шепчу я, раскрывая для нее свои объятия.

Сначала она колеблется, но, увидев мою мягкую улыбку, показывающую, что я больше не зол, мгновенно приникает к моему плечу, позволяя обнять себя.

— Жизнь — отстой, — бормочет она.

— Истину глаголишь, дорогая, — произносит рядом Истон со своим богомерзким подражанием южному акценту.

Ее тело продолжает дрожать у меня на груди, и только по ее тихому всхлипу я понимаю, что она плачет.

— Ты плачешь, Кен? — спрашивает Ист, его серебристые глаза расширяются при виде этого.

Кен никогда не плачет.

Даже когда умерла ее мать, она не проронила ни слезинки. Она ненавидит выглядеть уязвимой в любой ситуации. Может, потому что выросла с нами, четырьмя парнями, как с лучшими друзьями, а может, это ее способ казаться сильной в нашей маленькой группе. Какой бы ни была ее причина, плакать для Кен — строжайшее табу. Но когда она поднимает голову, пытаясь стереть потеки туши с румяных щек, невозможно отрицать, что ей больно.

— Черт. Давай приведем тебя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Оставайся здесь, Ист. Если кто-то спросит, где мы, придумай что-нибудь.

— Понял.

Я прижимаю ее к себе, и мы возвращаемся внутрь. Вместо того, чтобы вести ее в общие туалеты на первом этаже, я поднимаю ее наверх, в приватный. Когда мы приближаемся к двери, она кладет руки мне на грудь, останавливая меня.

— Что такое?

Но прежде чем она успевает ответить, я слышу стоны из-за двери, указывающие, что кто-то покинул вечеринку внизу ради перепихона наверху.

— Кольт, — шепчет Кен, потянув меня за руку. — Нам стоит уйти.

— Ты что, шутишь? И пропустить шоу? Тебе не любопытно, какая чопорная светская львица там развлекается? — спрашиваю я, думая, что такая сочная сплетня может поднять Кен настроение.

— Боже, ты просто невозможный похабник, — корит она меня, но в уголке ее губ появляется слабая улыбка, которой там до сих пор не было.

— Да ладно, Кен. Всего один крошечный взгляд, чтобы узнать, кто это.

— Ладно. Только один быстрый взгляд, но я сбегу, если они заметят, что мы подглядываем.

— Не заметят, — подмигиваю я.

Медленно-медленно я поворачиваю ручку, довольный, что в своей поспешности потрахаться парочка забыла запереть дверь. Стараясь не издавать ни звука, я приоткрываю ее ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Увидев в зеркале ванной знакомое отражение, все мое тело каменеет.

Ничто не могло подготовить меня к этому.

С платьем, задранным до пояса, жену нового окружного прокурора долбит сзади не кто иной, как мой гребаный отец. Все мое тело трясется от ярости, пока я слышу, как она стонет от наслаждения, крича, что кончает, в то время как глаза моего отца плотно закрыты, а на его лице — выражение, непохожее ни на что, виденное мной прежде. Он не выглядит так, будто находится в пучине страсти. Он выглядит злым. Настолько чертовски злым, что все, что он может делать, — это наказывать женщину под ним, вгоняя в нее свой член.

Кеннеди отводит мою руку от двери, закрывая ее. Я понимаю, что это теперь я плачу, только когда она стирает слезы с моего лица. Она хватает меня за руку, и в моем кататоническом состоянии я следую за ней вниз.

Помимо Линкольна, я думал, что мой отец не способен на дурной поступок.

Как он мог, черт возьми, сделать такое?

Как он мог сделать это с нашей семьей? С моей матерью?

Со мной?!

Я все еще пытаюсь осмыслить увиденное, когда внезапно сама Снежная Королева появляется перед нами, словно каким-то образом услышала мой мысленный крик о ней.

— Кеннеди. Кольт, — холодно приветствует она. — Ты не видели своего отца? Никак не могу его найти.

В ответ глаза Кеннеди инстинктивно устремляются наверх, по лестнице, а я просто стою в оцепенении.

Я не могу позволить ей подняться туда.

У нас с матерью могут быть сложные отношения, но она все еще моя мать. Я не могу позволить ей увидеть то, что только что увидел сам.

Просто не могу.

Когда она проходит мимо нас, уже положив руку на перила, чтобы подняться наверх, я хватаю ее за запястье, преграждая путь.

— Мама, не надо.

Не знаю, то ли дело в том, что я назвал ее мамой — чего я никогда не делаю — то ли в потрясении, читающемся в моих глазах, но этого достаточно, чтобы она отступила на шаг. Ее голубой взгляд переходит с меня на Кен, и хотя она выглядит как точно та же холодная женщина, что родила меня, за ее ледяным взглядом появляется что-то, что очень похоже на страдание. Кажется, в последнее время все, кто мне дорог, страдают от одного и того же недуга. Настолько, что я стал экспертом в распознавании горя, и сейчас я ясно вижу его в глазах моей матери.

— Неважно, — наконец говорит она, выпрямляя спину. — Уверена, он найдет меня. Рано или поздно.

Без лишних слов она разворачивается и возвращается на вечеринку, словно этой неловкой минуты никогда и не было. Мой разум цепенеет как от ее реакции, так и от поведения отца.

— Как думаешь, она знает? — спрашиваю я нехарактерно молчаливую Кен, стоящую рядом.

Кен переплетает свои пальцы с моими, нежно сжимает мою руку и кладет голову мне на плечо.

— Я успела узнать о тете Коллин одну вещь: она знает все. Даже те секреты, что мы пытаемся скрыть от самих себя.

Я притягиваю Эмму к себе одной рукой, другой сбрасывая с ее лица густые волосы. Она мгновенно тает в моих объятиях, вздыхая во сне, уверенная, что в моих руках она всегда в безопасности. К тому времени, как мы добрались до моей комнаты, она была уже изрядно навеселье и смертельно уставшая. Я бы предпочел два часа ехать обратно в Шарлотт, но она была слишком измотана и нуждалась во сне.

Я откидываюсь на подушку, уставившись в потолок, желая изгнать из памяти воспоминания о прошлом. К несчастью для меня, сейчас мой разум — это минное поле тревожных мыслей, не дающих мне уснуть, и все потому, что мой отец решил поделиться со мной своей гребаной мудростью.

«Никогда не люби женщину, которая не может ответить тебя взаимностью. Если уж решишься отдать свое сердце, убедись, что та, кого ты любишь, напоминает тебе, что у тебя все еще есть душа, вместо того чтобы заставлять тебя принести ее в жертву. Поверь, сынок, твоя душа — слишком высокая цена, чтобы расплачиваться ею во имя любви.»

Когда проходит еще полчаса, а я так и не могу сомкнуть глаз, я сдаюсь. Поцеловав Эмму в висок, я осторожно высвобождаюсь, стараясь не разбудить ее. Подумав, что плавание утомит мое тело и, надеюсь, прояснит голову, я направляюсь к бассейну на раннюю утреннюю тренировку. Но, проходя мимо кабинета отца, замираю на месте, услышав его плач.

— Я больше не могу этого выносить. Я медленно умираю изнутри, Коллин. Прошу, умоляю тебя. Позволь мне поговорить с ними. Объяснить. Мне это нужно, Коллин. Пожалуйста.

Я молча стою в дверном проеме, через узкую щель видя своего отца на коленях, его голова покоится на коленях матери. Кажется, он протрезвел с тех пор, как я видел его в лабиринте, но мука в его голосе так же ощутима, как и тогда. Однако не отец на коленях вызывает у меня недоумение. Меня смущает та нежная любовь, с которой мать убирает волосы с его лица — совсем как я делал с Эммой всего несколько минут назад. За мои двадцать два года жизни я никогда не видел, чтобы они делили хотя бы одно объятие, один поцелуй, что-то, что говорило бы о какой-либо привязанности между ними. С тем, как отец трахал все, что движется, и с равнодушием матери к его похождениям, я всегда предполагал, что их брак — фикция.

Но, глядя на них сейчас, понимаю, что не мог ошибаться сильнее.

— Пожалуйста, — продолжает умолять он, — пожалуйста, милая. Я дал тебе все, чего ты когда-либо желала. Дай мне это. Лишь это.

Она приподнимает его голову со своих колен, ее голубые глаза блестят от непродитых слез из-за страданий мужа.

— Если ты это сделаешь, что подумают о тебе наши дети? Они не поймут. Они возненавидят тебя за это. Ты сможешь жить с ненавистью девочек? Кольта? Потому что я — нет.

— Кольт и так уже ненавидит меня, — фыркает он.

— В этом мы схожи, мой милый муж. Но мы тоже ответственны за это. Ты же знаешь, все могло бы быть иначе, если бы ты просто позволил мне…

Он качает головой.

— Ты обещала мне, что не будешь.

— Обещала, — вздыхает она. — А ты обещал мне, что не будешь против, если Скарлетт и Линкольн будут держаться на расстоянии. Я сдержала все свои обещания, а теперь ты просишь у меня разрешения нарушить свое, — глубокая меланхолия в ее голосе так же загадочна, как и произносимые ею слова.

Он кладет голову обратно ей на колени, и пальцы матери снова с любовью перебирают его волосы.

— Она выходит замуж. И Прайс будет вести ее к алтарю вместо меня. Это должен быть я, Коллин. Я ее отец. Не он.

— А когда Линкольн тоже решит жениться? Ты тоже потребуешь быть рядом с ним?

— Это мое право. Он тоже мой сын.

Мое сердце колотится так громко от их совместного признания, что я боюсь пропустить хоть слово. Затаив дыхание, я прижимаюсь ближе к двери, отчетливо чувствуя, как дрожит все мое тело.

— Ты сможешь исполнить свои отцовские обязанности с нашими девочками, — пытается утешить его мать. — И если Кольт однажды решит жениться, я уверена, он отбросит старые обиды и захочет, чтобы мы тоже разделили его счастье. Судя по тому, что я недавно видела, это может случиться раньше, чем мы оба ожидали.

— Я тоже это видел, — криво улыбается он ей. — Она ему подходит. Мы всегда знали, что та, кто возьмется за нашего мальчика, должна быть сильной женщиной, с характером и страстью. Думаю, профессор поможет ему реализовать потенциал, а не растранжирить его.

— Согласна, хотя…

— Тебе не нужно об этом говорить. Я знаю. Я буду настороже.

— Спасибо, — нежно говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в макушку. Я смотрю, как мать ласкает щетину на лице отца, а затем мягко приподнимает его подбородок кончиком пальца. Они смотрят друг другу в глаза, ведя безмолвный разговор, понятный только им двоим.

— А что насчет Скарлетт, мой дорогой муж? Ты будешь довольствоваться ролью премного отца, которую ты так искусно играл все эти годы, или раскроешь правду — правду, которая причинит больше боли, чем исцеления?

Он пытается отвести взгляд, но она возвращает его лицо к себе.

— До самой смерти. Разве не в этом мы поклялись друг другу? Что наши секреты будут жить и умрут вместе с нами? Если мы сделаем исключение и раскроем хотя бы один из них, что последует за этим? Ты хочешь раскрыть всем, чего мы смогли достичь за все эти годы? Так ли сильно твое желание рассказать Скарлетт или Линкольну правду о том, кем они действительно являются для тебя, что ты готов рискнуть тем, за что мы проливали кровь? Шли на жертвы?

Я знаю, что он подчинился ее воле, как только тот расправляет плечи и на его лице появляется выражение глубокой решимости.

— До самой смерти

— До самой смерти.

Я называю шиферу адрес Эммы и затем торопливо усаживаю ее в лимузин.

— Кольт, что случилось? Поговори со мной, — умоляет она уже в десятый раз с тех пор, как я разбудил ее. Ее волосы в беспорядке, золотистые глаза еще затуманены сном, туфли в руках, но сейчас я могу думать только о том, чтобы отправить ее как можно дальше от моего родного дома.

— Я все расскажу, Эм. Но не сейчас. Сначала мне нужно кое-что сделать. Но я обещаю, что вернусь домой как можно скорее и все тебе объясню.

— Мне нравится, что ты называешь мою маленькую квартирку домом, — она мило краснеет, растворяясь в кожаном сиденье и с любовью глядя на меня.

— Дело не в квартире, Эм. Мы могли бы жить под мостом, и я все равно считал бы это домом. Где бы я не был, ты — для меня и есть дом.

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее, углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы почувствовать, как ее доброта омывает мою проблемную душу. С большим сожалением я прекращаю наш поцелуй раньше, чем хотелось бы, закрываю дверь и стучу по крыше машины, приказывая водителю доставить мою любовь домой. Я смотрю, как лимузин отъезжает, и жалею, что не еду в нем, а остаюсь обремененным тем, что мне предстоит сделать.

Но, как и Общество, я сыт по горло ложью и скрытой правдой.

Пора вывести все на свет.

Я сажусь в свой «Бугатти» и еду к Линкольну. Едва рассвело, и после вчерашнего веселья я уверен, что он никак не ожидает такого раннего визита, не говоря уже о бомбе, которую я собираюсь на него скинуть. Я стучу в его дверь и с облегчением вздыхаю, когда он открывает ее всего через несколько секунд. На нем спортивные штаны и ничего больше. Должно быть, он тренировался, прежде чем услышал мой стук. Его грудь и предплечья украшают тату, сделанные в юности в знак бунтарства, и одинокая цветущая роза в память о его матери, которую он набил прошлым летом.

Черт. Это убьет его.

— Одевайся. Мы идем прогуляться.

Он хмурит брови в замешательстве, но делает, как я велю, натягивая ближайшую толстовку. Мы молча идем к дубовому лесу, и я вспоминаю, как эти же деревья были свидетелями всех наших прошлых невзгод. Они также были соучастниками в хранении нашего секрета. Мы идем, пока не добираемся до сарая, к которому приходили в ту роковую ночь, чтобы похоронить наш самый ужасный секрет, и от меня не ускользает ирония: он снова будет местом, где я приложу руку к тому, чтобы навсегда изменить жизнь Линкольна.

— Что случилось, брат?

Моя грудь сжимается от его выбора слова.

Брат.

Вот кем он всегда был для меня.

Братом, на которого я мог равняться. Братом, который защищал меня изо всех сил, когда все остальные лишь осуждали. Братом, который любил меня за то, кто я есть, а не за то, кем меня хотели видеть.

— Кольт?

— Эмма ошиблась, думая, что за Обществом стоит наша семья.

— Да? Вчера ты казался уверенным, что это мы.

— Как бы банально это ни звучало, многое может измениться за одну ночь.

— Кольт, откуда это? Откуда такая уверенность?

Ну, поехали.

— Потому что, когда Общество прислало мне первое письмо, они также прислали с ним видео с другим набором инструкций. Они хотели, чтобы я узнал семейную тайну и поделился ею с миром.

Его лицо остается невозмутимым, но я вижу разочарование в его глазах, как бы он ни пытался скрыть его от меня.

— И ты нашел ее?

— Нашел.

— И?

— Скажем так, наша семья не может быть вовлечена в это, поскольку они не хотят, чтобы то, что я узнал, стало известно. Мы ищем не тех людей.

— Ты уходишь от ответа, Кольт. Что ты узнал? — строго вопрошает он, теряя терпение.

— Я узнал, что мой отец — отец Скарлетт.

— Чего?! — он отступает на шаг, эта новость застает его врасплох.

— Да. Я не вдавался в подробности, но подслушал разговор матери и отца сегодня утром. Она — его дочь.

— Хм, — он потирает подбородок в задумчивости. — Все знают, что дядя Оуэн — не самый верный муж, но для фамилии Ричфилдов стало бы настоящим скандалом, если бы это раскрылось. Определенно то, что семья не хотела бы предавать огласке. Если Общество хочет это обнародовать, то ты прав, это не можем быть кто-то из наших. Тогда в чем их игра?

Я сжимаю кулаки, чтобы набраться мужества, необходимого для продолжения, пока Линк уже пытается расшифровать макиавеллианскую логику Общества, стоящую за их шантажом. Честно говоря, эти придурки — последнее, о чем я думаю. Мои мысли только о Линкольне и о том, как я сейчас его сломлю.

— Она не единственный ребенок, — бормочу я, стараясь не ерзать на месте.

— Что? — рассеяно спрашивает он, его мозг все еще погружен с детективный режим.

— Я сказал, что Скарлетт — не единственный тайный ребенок моего отца.

Его лоб морщится от непонимания.

— Оуэн отец кого-то еще?

Я напряженно киваю.

— Кого?

Я смотрю в его глубокие, как океан, глаза, не в силах выплюнуть эти слова.

— Кольт, кого?! — кричит он, сжимая мои плечи, боль и мучение захватывают его движения. — Нет, этого не может быть, — он начинает яростно качать головой, отступая от меня на шаг.

— Ты всегда знал, что ты не сын Кроуфорда, брат, — запинаюсь я, ненавидя то, что он страдал так долго без всякой причины. — В этих самых лесах ты рассказал мне, как он признался, что ты ему неродной. Нам было по тринадцать, помнишь? Мы сломались. Мы плакали. Но это не имело значения, потому что мы знали, что всегда будем друг к друга, чтобы пережить любую бурю. Это просто еще одна из тех, которую мы не ожидали.

Его тело дрожит так сильно, что я слышу, как стучат его зубы.

— Линк, — всхлипываю я, чувствуя его боль, как свою собственную.

Я пытаюсь приблизиться к нему, но он отступает.

— Этого не может быть. Это невозможно, — бормочет он себе под нос.

— Возможно, брат. Я слышал, как мой отец сам в этом признался. Это правда. Клянусь своей жизнью. Это реально.

— Нет!!! — он прижимает ладони к ушам, не желая слушать.

Я смыкаю губы, зная, что любое мое слово может подтолкнуть его к тому, чтобы сойти с ума. Чувство бессилия остановить его боль, пожирающую его изнутри, разрывает меня на части. Слезы текут по его лицу, пока правда берет свое, его колени подкашиваются, и он падает на землю.

— Они врали мне! — рыдает он, ударяя кулаками о землю. — Они оба врали мне. Они ненавидели меня так сильно, что заставляли чувствовать себя ненормальным уродом. Что, должно быть, со мной с рождения что-то не так. Они позволили мне поверить, что я больной на голову. Извращенец. Ненормальный.

— Я знаю, — я бросаюсь к нему, обнимая его за дрожащие плечи.

— Почему моя мать не сказала мне?

— Полагаю, она слишком боялась реакции Кроуфорда, если бы сказала тебе правду.

— Ты уверен, Кольт? Ты, блядь, уверен?

— Да.

Его голова падает на руки, позволяя жестокой правде проникнуть в сознание. Я обнимаю его, пока годы ненависти к себе начинают спадать с его плеч.

— Они говорили мне, что она моя сестра, Кольт. Моя гребаная сестра! Как они могли сделать это со мной? Какое, черт возьми, удовольствие они могли получить, заставляя меня чувствовать себя развратным чудовищем за то, что я люблю ее?

Я ничего не отвечаю, вместо этого молясь, чтобы Тедди и Кроуфорд горели где-нибудь в аду за причиненную ему боль.

Надеюсь, вы, ублюдки, горите!

Мы, должно быть, сидим, прижавшись друг к другу, на холодной, грязной земле целую вечность, не то чтобы мне было важно. Я провел бы дни, прикованный к этому месту, если бы он нуждался во мне. К счастью, спустя некоторое время его гнев стихает, как и слезы. Потребуется больше одного дня, чтобы он осознал это, но, как и я, он смирился с фактом, что нам всю жизнь лгали те самые люди, которые должны были нас защищать.

— Как ты хочешь разыграть это, брат? — спрашиваю я его. — Ты собираешься допросить его?

Мне не нужно называть имя моего отца, чтобы он понял, о ком я.

— Да, — сурово отвечает он. — Мне нужно знать все. Больше никакой лжи.

— А что насчёт Общества? Теперь, когда мы знаем, что это то, чего они добивались с самого начала, мы должны дать им это. Все, что мне нужно сделать, — это один звонок, и это дерьмо будет транслироваться на каждом новостном канале и во всех соцсетях в течение нескольких минут.

— Твоя жажда мести не принесет нам пользы, Кольт. Даже если это то, чего хочет Общество.

— Ты, как никто, должен понимать, почему мне плевать. Моя мать и наш отец сами навлекли это на себя.

— Даже если так, дай мне сначала поговорить с Оуэном, а потом мы сможем решить, что делать дальше.

Я киваю, уступая его просьбе. По крайней мере, пока.

— Пойдем домой, — говорит он. — Мне нужно подумать.

Я знаю, что он прав, но когда мы выходим из леса и видим сгорбленную фигуру, сидящую на его крыльце и ждущую нас, я не думаю, что Линк будет размышлять о том, что делать с моими родителями.

Кеннеди встает, озадаченная грязным состоянием, в котором мы оба пребываем.

— Уходи, — рычит Линк, прежде чем целеустремленно направиться к ней.

Я внутренне улыбаюсь и направляюсь к своей машине. Садясь на водительское место, я украдкой бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вида и вижу, как Линкольн хватает ошеломленную Кеннеди за затылок и прижимается к ней губами.

Наконец-то, черт возьми.

Разобравшись с Линком, мне осталось нанести еще один визит, и, к моей удаче, ехать до следующего пункта назначения недалеко. Добравшись, я с облегчением замечаю грузовик Истона, припаркованный у небольшого коттеджа. Она определенно будет нуждаться в нем рядом для этого разговора.

После моего настойчивого стука запыхавшаяся Скарлетт открывает дверь, а руки Истона обвивают ее талию сзади.

— Я знаю, что мы снова друзья и все такое, придурок, но ты, похоже, выбрал не самое подходящее время.

— С этим придется подождать, — говорю я ему, задумчиво рассматривая Скарлетт в совершенно ином свете.

— Все в порядке? — спрашивает она, уловив мое настроение.

— Ты однажды сказала мне, что устала от жизни, полной невысказанной лжи, что ее единственная цель — причинять боль, и ты больше не хочешь этого. Ты все еще так думаешь?

— Да, — твердо отвечает она.

— Что ж, тогда тебе лучше пригласить меня внутрь, сестренка. Потому что у меня для тебя есть бомбезные новости.

До смерти, черт возьми.