Не говорю зла

Глава 5

Кольт

Мой гневный взгляд натыкается на нахмуренные брови шерифа Тревиса, ясно давая понять, что скептическое выражение, застывшее на его лице, не производит на меня ни малейшего впечатления.

Неужели он всерьез полагает, что может вывести из равновесия Линкольна или меня этой своей глупой надутой физиономией?

Ему бы давно следовало усвоить, что запугать Ричфилда — задача не из простых. Мы росли под пристальными и неодобрительными взглядами всю нашу жизнь, и мысль о том, что какой-то посторонний человек может хоть как-то нас смутить, смехотворна, если не жалка.

— Чего я не могу понять, так это почему вы не сообщили о пропаже оружия, — продолжает он свою тираду о том, как отказ Линкольна заявить об исчезновении отцовского пистолета в ночь убийства его и тети Сьерры вызвал множество подозрений в его расследовании.

— Как я уже говорил вам, шериф, мой отец владел обширной коллекцией оружия. Даже раритетами, восходящими ко временам Гражданской войны. Это было его хобби, в котором я не участвовал, поскольку не питаю интереса к подобным вещам. Я уважаю наши права по Второй поправке¹, но хранение такого большого арсенала противоречит моей натуре. Пока вы не сообщили мне об этом, я не мог с уверенностью сказать, пропал ли пистолет из нашего дома или нет, — спокойно повторяет Линкольн.

Мой кузен непринужденно откидывается на спинку дивана в гостиной, выглядя совершенно безмятежным, в то время как шериф Тревис постоянно ерзает, будто сидит на троне из ржавых гвоздей. Я остаюсь на своем месте, предпочитая стоять у рояля и свысока взирать на человека перед нами. Пока Линкольн делает вид, что мы просто ведем непринужденную беседу с шерифом, я знаю, что это не так.

Это допрос.

— Хм. Но вы должны согласиться, что странно не сообщить об этом постфактум.

— Мне жаль, что вы так думаете, шериф, но, к сожалению, у меня не было возможности узнать, что пистолет был похищен из нашей собственности, поскольку больше ничего не пропало.

— Хм, — снова бормочет шериф Тревис, и я мысленно отмечаю заставить его хорошенькую женушку Бетти Ли напеть тот же мотивчик, пока я буду погружен в ее горло на все девять дюймов, — просто чтобы этот урод знал, как раздражает этот звук. — Да, это еще одно несоответствие, в котором я все пытаюсь разобраться. Если ваши мать и отец были убиты во время ограбления, почему грабители не воспользовались их смертью и ничего не взяли?

— Разве не ваша работа — это выяснить? — вставляю я, одаривая шерифа Тревиса своей самой язвительной ухмылкой.

— Тот, кто проник в наш дом той ночью и взял этот пистолет, должно быть, и был тем же преступником, что убил моих родителей. Неважно, удалось ими ограбить нас или нет. Каковы бы ни были их первоначальные намерения в ту ночь, в итоге они совершили самое ужасное преступление из всех возможных. То, что пистолет, из которого убили моих родителей, оказался у вас, все же зацепка к их убийце, не так ли? — властно вставляет Линкольн, прежде чем шериф Тревис успевает ответить на мою провокацию.

— Да, да. Вы правы. Это зацепка. Пока, боюсь, единственная. Как я уже говорил ранее, баллистическая экспертиза подтвердила, что именно пистолет вашего отца был использован для нападения на ваших родителей в ту раковую ночь. Каким-то образом он оказался у Такера Диксона. Поскольку он находился в тюрьме во время убийства, мы исключили его из числа стрелков. К сожалению, поскольку Диксон также скоропостижно скончался, мы не можем установить, откуда у него вообще появился этот пистолет. Но мы беседуем с известными нам членами его банды из Саутсайда. Мы верим, что под достаточным давлением один из них в конце концов даст нам хоть что-то, с чем можно работать. Хотя бы намек на то, как пистолет вашего отца попал в руки Такера Диксона.

— Это хорошо, — парирует Линкольн с мрачным оптимизмом, играя роль скорбящего сына, нуждающегося в утешении из-за безвременной кончины своих родителей. Если бы прямо сейчас я мог поаплодировать своему кузену за его искреннюю игру, я бы это сделал. Годы притворства, что наше дерьмо не воняет, наконец приносит своим плоды.

— Однако, у меня есть к вам еще один вопрос.

— Если это поможет вашему расследованию и раскрытию убийства моих родителей, то, пожалуйста, задавайте.

— Вам что-нибудь говорит имя Джон Беннетт?

При одном упоминании этого имени моя спина выпрямляется как шомпол.

Блядь.

Я всегда знал, что благородство Линкольна когда-нибудь выйдет нам боком, и вот, старый добрый гребаный шериф как нельзя кстати подтверждает мою правоту.

— Да, он отец моей близкой подруги, — отвечает Линкольн, и хоть бы мускул дрогнул на его лице.

— Вы имеете в виду Стоун Беннетт?

— Шериф, может, перейдем сразу к сути? Потому что это дерьмо становится утомительным.

— Кольт… — предупредительно бросает Линк в ответ на мою вспышку, но мне уже осточертел этот непрошеный пафос.

— Нет, братишка. Сейчас вечер пятницы, и у нас с тобой есть дела поважнее. Некогда нам тут наблюдать, как шериф Тревис раскачивается. Давай, задавай уже свой вопрос, и покончим с этим.

Шериф бросает на меня взгляд, полный презрения, но я его подавляю. Никто не может понизить температуру в комнате лучше чем я, одним лишь взглядом. Когда по его спине пробегает дрожь, мне приходится собрать все свои силы, чтобы не рассмеяться.

— Как я уже начал… — заикается он, — мне стало известно, что фонд Ричфилд взял на себя ответственность добиться освобождения Джона Беннетта из тюрьмы. Со слов окружного прокурора, ваша миссия, судя по всему, увенчается успехом, поскольку губернатор также оказывает давление на прокуратуру, требуя пересмотреть дело.

— Губернатор Питерсон — друг нашей семьи, это так. Но если он и оказывает какое-то давление, то лишь потому, что хочет, чтобы судебная система в Эшвилле работала, а не отправляла за решетку невиновных ради галочки. Джон Беннетт — наглядный пример порочности этой системы, а наш фонд всегда поддерживал дела, которые служат на благо общества.

— С чего вы взяли, что он невиновен? — он с презрением приподнимает он свою лохматую.

Я наблюдаю, как у Линкольна подергивается скула — верный признак, что шериф Тревис его окончательно достал.

Ну вот, ублюдок, ты влип.

Тебе действительно не стоило давить на Линка, шеф.

Никогда не знаешь, чем это для тебя обернется.

Никогда не знаешь, не получишь ли ты из-за этого пулю в лоб.

— А вот с чего, шериф, — начинает он с таким угрожающим взглядом, что даже у меня мурашки бегут по коже. — Ваше управление не имело против Джона Беннетта ни единой улики, чтобы даже допросить его. Все дело строилось на предвзятом ярлыке и слухах, без капли доказательств. Косвенных улик, подтверждающих ваши утверждения, было ничтожно мало, и, насколько мне известно, вы даже не смогли доказать, что он находился на месте преступления в нужное время. Тем не менее, ваше управление и прокуратура рьяно старались упечь его за решетку и принуждали его адвоката к сделке о признании вины, хотя тот все это время твердил о своей невиновности.

Уголок рта шерифа нервно подергивается, пока он вытирает потные ладони о свои брюки.

— На тот момент он был нашим единственным подозреваемым.

— Это не значит, что отец моей подруги виновен в чем-то, кроме как в том, что ему не посчастливилось родиться в Саутсайде.

— Повторюсь, он был нашим единственным подозреваемым.

— Значит, вам надо было работать лучше, — вставляю я.

Он резко поворачивается ко мне, в его глазах полыхает ярость.

— Поверьте, в будущем я намерен выполнять свою работу куда добросовестнее — во всех делах.

Это что, угроза? Этот ублюдок нам угрожает?

— Позвольте спросить, с чего вы вообще интересуетесь отцом Стоун? — вмешивается Линкольн, вновь обретая самообладание и пытаясь прервать нашу с шерифом немую дуэль.

— Как вам должно быть известно, он состоял в той же банде Саутсайда, что и Такер Диксон. Мне показалось странным, что фонд Ричфилд так рьяно стремится освободить человека, который является известным членом той же банды, что, возможно, причастна к убийству ваших родителей.

— Опять это ваше «мне показалось странным», — усмехаюсь я. — А есть что-то, что не кажется вам странным, шериф? Потому что, с моей точки зрения, создается впечатление, что вашу голову может вскружить любая незначительная чепуха.

— Кольт, хватит, — вставляет Линк, бросая на меня свой не слишком-то тонкий взгляд, ясно говорящий «завались нахуй». — Вопрос шерифа справедлив, и я могу заверить вас, что фонд Ричфилд хочет лишь исправить несправедливость. Я не вижу никакой связи между благотворительными инициативами моей семьи, делом моих родителей, Такером Диксоном и его приятелями.

— Но в этом-то и проблема, Линкольн. Мы видим, — безразличным тоном заявляет шериф Тревис. — Видеть, как такой уважаемый фонд использует свои обширные средства для освобождения человека, связанного с преступной группировкой Саутсайда, — ситуация, требующая объяснений.

— Хм, — хмыкаю я, используя против него его же собственный козырь. — Может, вы считаете, что деньги нашей семьи стоит использовать на более выгодные проекты? Скажем, чтобы помочь вам на предстоящих выборах через несколько месяцев? Должен сказать, шериф, ваш сегодняшний визит отдает либо принуждением, либо вымогательством. Вам повезло, что наша семья невосприимчива и к тому, и к другому.

— Я… это никогда не входило в мои намерения, — ошеломленно заикается он, его лицо становится мертвенно-бледным. — Я лишь пытаюсь указать вашему кузену на то, как эта ситуация может выглядеть со стороны.

— Конечно, пытаетесь. Но вы же знаете, что говорят о людях с благими намерениях. Ими заполнен ад.

Моя волчья ухмылка становится лишь шире, когда шериф Тревис достает из кармана пиджака платок, чтобы промокнуть холодный пот, внезапно выступивший на его лысом лбу.

Я чувствую на себе тяжелый, неодобрительный взгляд кузена, но не мог упустить возможность понаблюдать, как шериф извивается.

— Мы понимаем вашу озабоченность, но заверяю вас, она совершенно беспочвенна. Повторюсь, я всегда буду рад помочь, чем смогу, — говорит Линкольн, поднимаясь с дивана, давая понять, что эта беседа окончена.

Шериф понимает намек и слишком поспешно вскакивает со своего места.

— Я ценю это, — бормочет он.

— И вам стоит. Большинство людей не в восторге от таких визитов, особенно когда они заставляют жертв чувствовать себя преступниками. На мой взгляд, мой кузен был очень терпелив, разговаривая с вами. Возможно, в следующий раз на встрече должен присутствовать и наш семейный адвокат, учитывая, что у департамента шерифа не лучшая репутация в том, что касается заключения невинных людей за решетку. Мы бы не хотели, чтобы история повторилась, не так ли?

Лицо шерифа из болезненно-зеленого становится ненавистно-свекольным, но мне плевать.

— Спасибо, что уделили мне время, Линкольн.

— Всегда пожалуйста, — вежливо отвечает мой кузен, уже протягивая руку, чтобы указать доброму шерифу путь к выходу. Шериф Тревис коротко кивает ему и бросает на меня мрачный взгляд.

Как будто это дерьмо меня напугает.

— Еще увидимся, шериф. И передавайте привет вашей восхитительной жене. — Я подмигиваю этому ублюдку, чтобы еще больше его разозлить.

У него не остается времени на ответ, поскольку Линкольн уже захлопывает за ним дверь, но одного беглого взгляда на его багровое от ярости лицо достаточно, чтобы у меня потеплело на душе.

— Тебе обязательно нужно было это делать? — раздраженно бросает Линк, уводя меня из прихожей в сторону кухни.

— Что? — весело хохочу я, слега подпрыгивать на ходу.

Однако Линку сегодня не до шуток. Он замирает на полпути, чтобы пристально посмотреть мне в глаза. Даже если бы на его лице не было этой суровой маски, я бы все равно ощутил, как от него угрожающими волнами исходит раздражение. У моего кузена самое чистое сердце из всех, что я знаю, но если довести его до предела… что ж, мы все видели, что случается, когда он выходит из себя.

— Тебе бы уже пора завязывать с женой шерифа, — делает он мне выговор на глубоком выдохе, снова поворачиваясь к кухне и изо всех сил стараясь не взорваться мне в лицо.

— Что я могу сказать? Она прилипчивая. Не могу же я просто так взять и исчезнуть, правда?

Не сбавляя темпа, Линкольн скользит взглядом по кухне, проверяя, не подслушивает ли кто наш разговор. С тех пор как Финн переехал сюда со своей девушкой, мы никогда не знаем, кого можем встретить за углом. Буквально на днях я застал их за делом в гостевом домике у бассейна. То, что Финна и Стоун однажды поймают за трахом прямо на кухонной стойке, — лишь вопрос времени. К счастью, похоже, сегодня не тот день, а значит, мы с Линком можем говорить свободно.

Линк распахивает дверцу холодильника, но его пустой взгляд говорит мне, что он не видит внутри ни черта — слишком поглощенный хаотичными мыслями, роящимися в его голове. Он все еще зациклен на своем, и это начинает действовать мне на нервы.

— Почему ты, черт возьми, так злишься на меня? Это же ты изначально посоветовал мне переспать с ней.

Он резко поворачивается ко мне, смотря на меня своими ледяными голубыми глазами, и я буквально коченею на месте.

— Я сказал использовать свое обаяние, чтобы сблизиться с Бетти Ли и выяснить, что известно шерифу. А не заводи себе любовницу.

— Во-первых, мое обаяние — это мой член. А во-вторых, сам виноват, что не уточнил.

— Это не шутки, Кольт, — рычит он, захлопывая дверцу холодильника.

— Думаешь, я не знаю? Если бы мы играли по твоим правилам, один из нас уже сидел бы за решеткой.

— Не один из нас. Я! — он тычет указательным пальцем себе в грудь.

— Как-будто я когда-нибудь такое позволю, — фыркаю я.

Черт возьми, я никогда не позволю Линку сдаться властям. Если бы он не прикончил дядю Кроуфорда той ночью, я бы сделал это за него. На мой взгляд, мой кузен оказал миру гребаную услугу, всадив пулю в башку этого ублюдка. Теперь нет смысла лить слезы по этому мудаку. Он получил по заслугам.

— Слушай, не переживай из-за Бетти Ли, ладно? Я же сказал, что не спал с ней сто лет и не собираюсь. У нее достаточно хороший вкус, чтобы сохранять верность. Она же предупредила нас насчет оружия и визита ее мужа, разве нет? Так что остынь и просто выдохни, Линк. Мы справимся, — пытаюсь я его успокоить.

Его верхняя губа недоверчиво подергивается, но у нас есть и другие заботы.

— Ист разобрался с тем пацаном? Он не проболтается? — спрашиваю я, беспокоясь, что саутсайдский отморозок может оказаться проблемнее, чем предполагал Истон.

— Я выписал ему чек, но он его еще не обналичил.

— Тогда, может, Исту стоит навестить Чейза Диксона еще разок. Пусть даст ему понять, что, независимо от того, возьмет он наши деньги или нет, он обязан держать язык за зубами.

— Возможно, — глухо бормочет Линк, погруженный в свои мысли.

— О чем думаешь, бро?

— Думаю, что осталось слишком много незакрепленных концов, которые мы не учли.

— Разберемся с ними по мере поступления. Как всегда, — утешительно парирую я.

— Получится ли, Кольт? Я уже не так уверен.

Я подхожу к нему и сжимаю его плечо, надеясь развеять сомнения и чувство вины, которые терзают его большую часть года.

— У шерифа против нас — ноль улик, братишка. Он некомпетентный шут, который и шнурки-то завязать не в состоянии, не то что раскрыть произошедшее той ночи.

— Я беспокоюсь не о нем.

— А, точно. Я почти забыл про Бугимена, — фыркаю я, отступаю на шаг и облокачиваюсь на стойку.

Я скрещиваю руки на груди и склоняю голову набок, изучая настроение кузена. Следовало бы догадаться, что шериф — наименьшая из его забот, когда настоящая угроза нашей свободе — это Общество.

— Думаешь, они закончили с Истом?

— Я уверен в этом. А значит, следующая цель — ты, — мудро замечает он.

— Да, я думал о том же. Тебя они приберегут напоследок, полагая, что это ты обидел их больше всего, — отвечаю я, с особой саркастичной интонацией выделяя слово «обидел». — Как продвигаются поиски? Удалось подтвердить, что твой придурок-отец был их членом?

Он безнадежно качает головой.

— Я перерыл этот дом сверху донизу и не нашел ни одной зацепки, связывающей его с Обществом. Проверил каждый дюйм его компьютера — тоже безрезультатно. Либо он замел следы, либо это сделало за него Общество. Но он, должно быть, был с ними как-то связан. Это единственное логичное объяснение такой мести.

Воцаряется протяжная пауза, пока мы оба обдумываем эту мысль.

Мы с ним так и не поделились с Истом и Финном своими подозрениями, что покойный губернатор, должно быть, состоял в этом «зловещем клубе для избранных». Последние несколько месяцев они были по горло заняты попытками Общества дергать их за ниточки. Взваливать на их плечи еще и эту тревогу было бы перебором. Кроме того, будучи Ричфилдами, мы с Линком привыкли хранить секреты — даже от своих лучших друзей.

Но это единственное логичное объяснение. Дядя Кроуфорд был не только единственным ребенком в уважаемой семье из Эшвилла, но и, будучи губернатором, запускал руки во множество дел, а главное — в чужие кошельки. С его садистскими замашками и жаждой власти он, должно быть, стал идеальным кандидатом для Общества. Вот почему они сейчас в такой ярости из-за того, что мой кузен прикончил эту сволочь.

— А что у тебя? — Линкольн поворачивается ко мне. — С тобой уже связалась библиотека Шарлотта? Или ты продвинулся с профессором Харпер? Нам нужна эта книга, Кольт.

— Пока нет, — бормочу я уже без прежней уверенности.

Вот тут-то для меня и начинается самое сложное.

Мало того, что библиотека до сих пор молчит, так еще и после всего, что произошло между мной и Эммой в Хэллоуин, я не могу просто так подкатить к ней со своим обаянием и попытаться выманить силой красноречия эту чертову книгу.

Во-первых, потому что Эмма не похожа на тех изнывающих от скуки домохозяек Нортсайда, которые, как Бетти Ли, только и мечтают запрыгнуть на мой член в поисках острых ощущений. У этой женщины есть класс, и она не терпит моего дерьма, даже если ее прелестная киска сочилась на мои пальцы и язык той ночью. Я понимал, что та сделка была на один раз, даже если мой друг ниже пояса до сих пор ненавидит меня за то, что я не настоял на большем.

А во-вторых, если я хоть словом обмолвлюсь Линку о той ночи, он буквально и фигурально оторвет мне яйца. Он взбесится, что я похерил наш лучший шанс раздобыть информацию об Обществе просто потому, что решил переспать с профессоршей по этике. Если я скажу ему, что, увидев ее в клубе в том коротком кожаном платье и на шпильках, кричавших «возьми меня», выкинул из головы все мысли об Обществе и о той дурацкой книжонке — это мне никаких плюсов не прибавит. И уж точно не поможет делу, если признаюсь, что с тех пор почти ни о чем другом, кроме той ночи в переулке, не могу думать.

— Может, мне стоит самому заняться Харпер? — размышляет он вслух скорее для себя, чем для меня.

— Нет! — я с размаху бью ладонью по столешнице. Мой резкий, властный ответ и порывистость удивляют нас обоих, но я быстро маскирую промашку привычной беспечной ухмылкой. — Предоставь ее мне. Я справлюсь.

Но по тому, как он потирает рукой подбородок, я понимаю, что это его не убедило.

— Я сказал, я справлюсь, Линк. Тебе лучше сосредоточиться на поисках хоть какой-то зацепки, которая свяжет твоего засранца-отца с Обществом. Вот о чем тебе надо думать. А с профессоршей я разберусь.

Он преувеличенно вздыхает, но прежде чем успевает возразить мне, телефон в его заднем кармане начинает бешено вибрировать. Я мельком вижу на подсвеченном экране улыбающееся лицо знакомой блондинки — той самой, что одним своим видом способна растопить его ледяную маску.

Кеннеди Райленд — единственная девушка, что может одновременно предложить моему кузену глоток покоя и обречь его на адские муки, и все это — за один вдох.

Пока тело Линкольна расслабляется, когда тот берет трубку, мое собственное напрягается.

Зачем он это делает?

Зачем держать ее рядом, если это причиняет ему такую боль? Сводит с ума? Неужели он всерьез надеется, что его чувства изменятся с годами, если он будет продолжать этот фарс под названием «просто друзья»? Потому что, судя по всему, нихрена не изменятся. Линк любит ее сейчас так же сильно, как и тогда, в шестнадцать, когда его мир рухнул, а сердце разбилось вдребезги.

Я не понимаю.

В нем говорит мазохист, который жаждет быть частью ее жизни любой ценой?

Или в нем говорит мученик?

Кто именно?

Хоть убейте, я не могу понять, почему мой кузен предпочитает жизнь, полную боли, вины и страданий, тогда как мог бы быть вполне счастлив с кем-то другим. Он мог бы выбрать любую, чтобы забыть ту единственную, что для него под запретом, но ничего не делает. Я знаю, он пытался много раз, спал то с одной, то с другой, лишь бы выкинуть Кен из головы, но в итоге всегда придумывает гребаные оправдания, почему эти девушки ему не подходят. Ложь, которой он кормит и себя, и меня. Ему бы просто оттолкнуть ее и покончить с этим. На его месте я бы так и поступил. Кен для меня как сестра, но если бы ее присутствие причиняло мне и толику той боли, с которой мой кузен живет изо дня в день, я бы не задумываясь порвал с ней все связи. Я дорожу своим душевным спокойствием, а Линк уже так долго балансирует над пропастью, что это выше сил любого здравомыслящего человека.

Однажды он сорвется.

И не сможет пережить всего того унижения, что последует за падением.

Когда он кладет трубку, я бросаю на него многозначительный испепеляющий взгляд, ясно давая понять, о чем именно думаю.

— Только не начинай, Кольт, — шепчет он, и стыд уже стирает улыбку, которую вызвал на его лице звонок Кеннеди.

— Тебе пора завязывать с этим дерьмом, Линк.

Его глаза, цвета океанской пучины, прожигают меня такой тоской, что становится трудно дышать.

— Я не могу. Да простит меня Бог, но я не могу.

Любовь — та самая смертельная пуля в сердце — вот что на самом деле не дает ему отпустить ее.

Все из-за этой дурацкой, чертовой любви.

Именно это расточительное чувство заставляет его терпеть самые жестокие муки.

Я не понимаю этого.

Любовь всегда была для меня чуждым понятием. Секс — да, с этим все ясно.

А вот с любовью — не очень.

По пальцам одной руки можно пересчитать людей, кого я, по честному, могу сказать, что люблю. Линк, Кен, Истон и Финн — вот, пожалуй, и все, кто хоть как-то способен пробудить во мне это чувство. Иногда еще и мои сестры, но это сильно зависит от моего настроения. Лишь мои друзья достойны этого чувства, да и то лишь потому, что за ним стоит другое — преданность.

Мое безусловное доверие к ним превосходит любовь — всегда и при любых обстоятельствах.

Они никогда меня не предадут.

Они скорее умрут, чем проявят нелояльность.

Вот что, на мой взгляд, сильнее любой любви, о которой я мог бы когда-либо мечтать или желать.

Мне просто хотелось бы испытывать такую же уверенность в отношении любых других людей в моей жизни, какую я испытываю к ним.

Дело в том, что быть Ричфилдом — значит всегда быть мишенью, и ты никогда не знаешь, кто следующей появится из ниоткуда, чтобы вонзить тебе нож в спину. Жизненный опыт научил меня, что если ты что-то любишь, то становишься уязвим для острого лезвия предательства, которое не преминет нанести свой удар.

Я, может, ничего и не смыслю в любви, но кое-что знаю о предательстве.

И ничто не ранит глубже, чем рана, нанесенная человеком, которого ты любишь.