Не говорю зла

Глава 9

Эмма

Библиотека Шарлотта погружена в свою привычную благоговейную тишину. Блаженное спокойствие нарушает лишь изредка далекий кашель или прочистка горла горстки присутствующих душ. В то время как набожные люди проводят воскресное утро на коленях в молитве, а грешники — в постели, отсыпаясь после ночных беспутств, я нахожусь в единственном месте, которое напоминает мне дом. Нет места, где я хотела бы быть больше, чем здесь, окруженная произведениями великих философов, поэтов и историков — их свершения дают мне ту стойкость, что нужна для достижения моих целей.

К несчастью, мой уголок покоя нарушается звуком шагов незваного гостя, приближающегося к моему столу. Я не поднимаю головы, делая вид, что поглощена своими заметками, когда стул напротив отодвигается, скребя по старому полу с единственной целью — привлечь мое внимание.

— Мистер Тернер.

— Профессор Харпер.

Насколько же все плохо, если я поняла, что это он, еще до того, как тот произнес хоть слово?

К моему неудовольствию, я стала слишком чуткой к человеку, сидящему напротив. Это стало моим тайным бременем, которое я несу вот уже добрую часть месяца. Я перепробовала все возможные уловки, чтобы изгнать из головы образ моего раздражающе сексуального студента, но он явно полон решимости не облегчать мне эту задачу.

На лекциях, стоит мне хоть мельком бросить взгляд в его сторону, его нарочито-самодовольная ухмылка рассказывает мне обо всех непристойных вещах, которые он вспоминает. Каждый раз, когда я замечаю, как он закусывает уголок нижней губы, так бесстыже разглядывая мои ноги, я знаю — он представляет их раздвинутыми, а свой язык — ласкающим мой центр. Именно по этой причине я избегаю любого зрительного контакта с ним, но это мало помогает. Мне не нужно смотреть на Кольта, чтобы чувствовать, как его глаза срывают с моего тела каждую деталь одежды. Достаточно одного его дурманящего взгляда, чтобы перенестись обратно в тот заброшенный переулок, где воспоминание о его преисполненных похоти словах становится бесконечной пыткой.

Каждый раз, когда ты разговариваешь в аудитории, я представляю, как эти губы обхватывают мой член, выжимая из него все до последней капли.

Когда ты наклоняешься над своим столом, я представляю, как вгоняю свой девятидюймовый член в твою киску на глазах у всей группы, заставляя тебя стонать и выкрикивать мое имя, чтобы все услышали.

И каждый раз, когда ты надеваешь ту белую блузку с глубоким вырезом, из-под которой виден черный бюстгальтер, я представляю, как пачкаю его своей спермой после того, как трахну в нем твои великолепные сиськи.

Сказать по правде, я выбросила ту блузку при первой же возможности.

Мне потребовалась вся моя сила воли, и даже больше, чтобы делать вид, будто не замечаю его пристального взгляда, или скрывать, как моя кожа воспламеняется всякий раз, когда он рядом. Как сжимается мое нутро в предвкушении того, что он выполнит все свои порочные обещания, и я вновь паду к ногам своих желаний, как в ту роковую ночь на Хэллоуин. И теперь, словно мало было терзать меня в аудитории, Кольт решил явиться в мой святой храм, чтобы досаждать мне и дальше.

Аргх.

Вместо того чтобы выносить вид его богоподобных черт еще хоть секунду, я возвращаю внимание к своим заметкам, делая вид, что они куда интереснее моего нынешнего собеседника.

— Должна признать, я удивлена видеть вас здесь, мистер Тернер. Да еще и в воскресное утро. Вы не заблудились? — заявляю я сдержанным тоном, перелистывая страницу блокнота.

— Нисколечко. Раз вы не появляетесь в клубе, я подумал, что мой лучший шанс снова вас увидеть — прийти сюда. Рад, что не ошибся, — объясняет он своим густым и томным голосом.

Я выпрямляю спину и слишком резко перелистываю еще одну страницу.

— Вы постоянно видите меня в колледже. Не стоило утруждать себя долгой поездкой в Шарлотт ради этого.

Перелистываю.

— Некоторые вещи стоят усилий.

— Не в данном случае. Вы знаете мое время приемов. Ради сохранения окружающей среды, в следующий раз, когда захотите мне досадить, просто пройдитесь до моего кабинета пешком.

Перелистываю.

— И упустить возможность видеть вас такой взволнованной? Я бы и на семейном «Лирджете» прилетел, лишь бы не пропустить это зрелище.

— Разумеется, вы бы так и сделали.

Перелистываю.

Перелистываю.

Перелистываю.

Когда его рука успокаивающе накрывает мою, останавливая мои неугомонные пальцы, это полностью выбивает меня из колеи. Он снова удивляет меня своей несвойственной ему скромной улыбкой. Но больше всего сбивает с толку то, как мягкий зеленый блеск его глаз заставляет мое сердцебиение вернуться к обычному, ровному ритму. Убедившись, что я пришла в себя, он убирает руку и откидывается на спинку стула, словно этого уязвимого момента между нами никогда и не было.

— Так вот как ты проводишь свободное время, м? Читаешь старые книжки?

Он берет одну из многочисленных книг, разложенных на столе, и начинает ее изучать.

— Не понимаю, какое вам до этого дела, мистер Тернер, — парирую я, привставая, чтобы выхватить книгу из его рук.

— Кольт.

— Что? — отвлекаюсь я, все еще пытаясь сориентироваться.

— Ты знаешь мое имя, Эмма, — дразняще отвечает он, явно вернувшись к своему прежнему самодовольному «я». — Или ты намекаешь, чтобы я напомнил тебе, как в прошлый раз?

Он насмешливо приподнимает бровь, намеренно вызывая в моей голове картину того, как я выкрикивала его имя, когда мы в последний раз оставались наедине.

— Кольт так Кольт, — строго огрызаюсь я, молясь, чтобы мой тон удержал его от дальнейших подробностей.

— Отлично. Хватит уже этого бреда про «мистера Тернера». Как я уже говорил, это звучит так, будто ты разговариваешь с моим отцом, а я бы не хотел думать о нем, разговаривая с тобой, если ты не против.

— Ты уже во второй раз говоришь что-то подобное. Полагаю, ты не особо любишь своего отца?

— Его не за что любить, — отвечает он отстраненно, его взгляд падает на открытый блокнот передо мной.

Я протягиваю руки над ним и сцепляю пальцы, стараясь закрыть ему обзор.

— Насколько я слышала, Оуэн Тернер весьма приятный мужчина.

— Если под «приятным» ты подразумеваешь, что он изменяющий подонок, который трахает все, что в юбке, тогда да, мой отец — просто прелесть.

Яблочко от яблони, судя по слухам, недалеко падает.

Но вместо того, чтобы высказать первую пришедшую на ум мысль, я заставляю себя не выдавать внутренних размышлений, слишком заинтересованная в том, чтобы он продолжил. Я стараюсь изо всех сил сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы Кольт не понял, как мне на самом деле интересно узнать больше о его семье. Не то чтобы меня сильно волновали внебрачные связи его отца, но никогда не знаешь, какую мелкую деталь Кольт может проронить, что поможет мне в моих поисках ответов.

— Так слухи правдивы, — зондирую я почву дальше.

— Там, где есть дым, всегда есть и огонь, профессор, — отвечает он, откидываясь на стуле и закидывая руки за голову, и блеск в его глазах меняется на обычный хищный оттенок.

Это всего лишь еще один из его фирменных приемов, призванный прежде всего продемонстрировать его мускулистые предплечья и широкую грудь. Интересно, сколько времени он потратил на оттачивание каждого тщеславного жеста, каждого соблазнительного движения? Осталось ли в нем что-то настоящее? Я выдыхаю с раздражением, не впечатленная этой демонстрацией мускулов.

— Приму это к сведению, — разочарованно бормочу я, снова сосредотачиваясь на своих заметках, чтобы не тратить время попусту.

Кольт — как подделка под прекрасную картину. Да, в ней могут быть те же замысловатые цвета, искусные мазки и выразительные текстуры, призванные услаждать чувства, но ей всегда будет недоставать того, что может предложить только оригинал — души. Истинная красота искусства в том, что оно обращается к нашим базовым человеческим эмоциям и находит с ними связь. Оно стимулирует и пробуждает чувства, которые переполняют нас и заставляют измениться навсегда. И хотя Кольт соответствует всем критериям живого, дышащего произведения искусства, все, что я вижу, — это блеклое полотно с красивыми красками, но без глубины.

Скучное.

Бездарное.

Не вдохновляющее и, что хуже всего, — совершенно бездушное.

Помимо мимолетного момента наслаждения, в этом мужчине нет ничего подлинного, что кто-то мог бы по-настоящему пережить или оценить — по крайней мере, ничего, что меняет жизнь. Как жаль, что человек, наделенный такими потрясающими чертами лица, может быть таким до боли пустым внутри.

— Так над чем ты трудишься? — осмеливается спросить он, и в его тоне звучит меньше уверенности, почти как если бы он читал мои мысли.

Но этого не может быть. Кольт слишком самовлюблен, чтобы заботиться о ком-то, кроме себя, не говоря уже о том, чтобы быть задетым моим внутренним осуждением.

— Не дашь мне маленькую подсказку?

— Просто потому, что у тебя нет никаких угрызений совести по поводу разглашения личной информации о себе, не значит, что я готова поступить так же.

— Ах, да ладно, профессор. Куда делся наш принцип «услуга за услугу»?

Я с преувеличенным шумом выдыхаю, потому что он неутомим и не оставит меня в покое, пока я не отвечу. Сейчас я всего лишь хочу, чтобы Кольт вернулся туда, откуда пришел, и позволил мне вернуться к работе. Он, возможно, красивое отвлечение, на которое приятно смотреть, но все же — отвлечение.

— Если я скажу тебе, что делаю, ты уйдешь?

— Если это то, чего ты хочешь.

Я не пропускаю, как сжимается его челюсть — он явно не привык, что кто-то не горит желанием наслаждаться сиянием его присутствия.

— Именно так, — ровно заявляю я.

— Тогда ладно. Я уйду, но только после того, как ты скажешь мне, чем занимаешься.

— Я провожу исследование.

— Исследование для чего?

— Для книги.

— Для книги? — повторяет он, и на его лице застывает недоумение.

— Да, Кольт. Для книги.

— Не знал, что ты писатель.

— Я и не писатель, — качаю я головой. — По крайней мере, пока. Однако я увлекаюсь американской историей, особенно той ее стороной, которую не найти в Википедии.

— Я думал, в наши дни в сети можно найти все что угодно.

— Не всему можно научиться простым нажатием кнопки. Иногда нужно копать глубже. Работать усерднее, чтобы добраться до самой сути вещей.

— Как долго ты уже над этим работаешь?

— Уже четыре года, — признаюсь я, надеясь, что он не услышит в моем голосе нотки отчаяния.

— Это долгий срок, Эм. Должно быть, это очень важно для тебя, раз ты посвятила этому столько времени.

— Так и есть, — я опускаю голову, и мне не нравится звук сочувствия в его тоне.

— О чем она?

— Думаю, на сегодня я ответила на достаточно твоих вопросов, Кольт, — вставляю я, чувствуя себя неловко от того, как его глаза оценивают меня, совсем как мои его несколькими минутами ранее.

— Обещание есть обещание, — улыбается он, поднимаясь с места, но, к моему огорчению, не уходит, предпочитая сначала подойти ко мне с моей стороны стола. — Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Эм, — шепчет он, а затем наклоняется, чтобы оставить нежный, сдержанный поцелуй на моей щеке.

Верный своему слову, он больше ничего не говорит и уходит, позволяя мне продолжить работу. Но пока я наблюдаю, как его фигура медленно исчезает из виду, возвращая в библиотеку привычную тишину, его прощальные слова вызывают во мне тревожное чувство.

Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Эм.

Надежда мне ни к чему, Кольт.

Мне нужно чудо.

Я все еще размышляю о вчерашнем неожиданном визите, который произошел в библиотеке, когда легкий стук в дверь моего кабинета выводит меня из задумчивости.

— Войдите, — говорю я, не отрывая головы от плана занятий.

Запах сандалового одеколона проникает в комнату, и я с трудом сдерживаю стон, понимая, кого только что пригласила в свои владения.

— Декан Райленд. Какой приятный сюрприз.

— Эмма. Вы заняты? — спрашивает он своим обычным изысканно-вежливым тоном, прикрывая за собой дверь.

«Если я скажу, что да, ты уйдешь?» — проносится у меня в голове, в то время как на лицо наплывает та фальшивая улыбка, которую он от меня ожидает.

— Для вас у меня всегда найдется время, декан.

— Ну-ну, Эмма. Я уверен, мы знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы отбросить такие формальности. Пожалуйста, зовите меня Монтгомери.

Моя фальшивая улыбка причиняет боль каждой мышце лица, пока я растягиваю ее для него.

— Как первый семестр? — допытывается он, занимая кресло перед моим столом.

— Пока все неплохо. Есть несколько студентов, которые испытывают трудности, но все те же, от кого я и ожидала.

— У Джефферсона и Кеннеди, я надеюсь, все хорошо?

— Да.

— Мне приятно это слышать.

— Вы поэтому пришли? Проверить успехи ваших детей в моей группе?

— Вообще-то, нет. Я заглянул, потому что мне было интересно, подумали ли вы о моем предложении. Ну, знаете, насчет ужина со мной?

Черт.

Я совсем забыла, что он приглашал меня несколько недель назад. Обычно я бы не забыла о таком, но мой разум разорван на столько частей, что я не могу держать все в голове. Между дедлайном книги, попытками найти проверенный источник о Обществе и фантазиями о том, как я оседлала Кольта Тернера, словно механического быка, не дававшими мне уснуть по ночам, приглашение декана на ужин полностью вылетело у меня из головы. Теперь вместо простого отказа по смс, мне придется сделать это лично.

Черт.

— Декан…

— Монтгомери.

Да что не так с этими мужчинами из Эшвилла и их именами?!

— Я не уверена, что нам стоит встречаться. У меня сейчас много дел.

— Неужели так много, что нельзя выкроить час-другой, чтобы разделить трапезу с коллегой?

Мы не совсем одного уровня, Монтгомери. Ты мой начальник, а не коллега.

Монтгомери никогда не упускает возможности так или иначе прикоснуться ко мне, когда я вхожу в комнату. Будь то легкое сжатие плеча или касание поясницы, я всегда могу рассчитывать, что его руки так или иначе найдут путь к моему телу. Единственная причина, по которой я это терплю, — его нежеланные ласки лишены похабности. Однако, если приму его предложение пойти на ужин, не уверена, что он не поймет мои намерения превратно и не размоет границы профессиональной этики.

— Эмма, это всего лишь ужин. Не предложение руки и сердца, — игриво добавляет он.

— Разве университет не смотрит на такие вещи с неодобрением?

— Я и есть университет. Разве я выгляжу неодобрительно? — шутит он, но по выражению его лица я читаю, что он верит каждому сказанному им слову.

Нет, Монтгомери, это не так.

Ты не Ричфилд.

Тебе лишь хочется им быть.

Помимо его раздутого самомнения, декан Райленд на самом деле довольно приятен глазу. Хотя его чувство стиля в основном состоит из традиционных твидовых пиджаков с замшевыми заплатками на локтях, русые волосы и светло-голубые глаза заставляют его выглядеть моложе своих сорока с чем-то лет. Всегда чисто выбритый и безупречно одетый, он — вылитый Харви Спектор из «Форс-мажоров», только без его саркастичного репертуара. Будь наши роли иными, я бы, вероятно, не колебалась пойти с ним, хотя бы чтобы поесть с кем-то, кто способен поддержать разумную беседу.

— Мы могли бы сходить в «Альфонсо», если ты не против?

— Это весьма фешенебельный ресторан.

— Так и есть, — уверенно парирует он, полагая, что именно этот дорогой ресторан склонит меня к свиданию. Но не изысканное французское меню заставляет меня рассматривать его приглашение. Слова моего редактора дают тот самый дополнительный толчок, чтобы согласиться.

«Ты переехала в Эшвилл, потому что уверяла нас, что это место их происхождения, но до сих пор у тебя нет ни одного источника, который мог бы подтвердить твои выводы.»

Монтгомери Райленд может и не Ричфилд, но общеизвестно, что его прошлое в некоторой степени переплетено с этой элитной семьей. Рожденный и выросший в Эшвилле, он взобрался по социальной лестнице с такой легкостью, что снискал благосклонность самых элитарных семей Нортсайда. Настолько, что, не будь он столь скромного происхождения, и сам мог бы оказаться достойным кандидатом для внимания Общества, а значит, он может обладать некими знаниями об этой организации, которые будут мне полезны.

— Хорошо. Ужин звучит прекрасно. Но как друзья.

Я добавляю последнюю часть, чтобы он понял, что его представления о «десерте» не входят в меню. Если мой отпор и задел его, он этого не показывает. Вместо этого он встает с места, улыбаясь, словно только что выиграл государственную лотерею. Он уже собирается что-то сказать, когда еще один стук в мою дверь останавливает его на полуслове.

Кольт Тернер, со своим величественным ростом в шесть футов², вальяжно входит в комнату, словно он здесь хозяин. И в отличие от декана Райленда, он и вправду может похвастаться тем, что этот университет — его.

— Я не вовремя?

Когда широкая, радостная улыбка Монтгомери исчезает, сменяясь суровым, авторитарным выражением лица, я не могу не оценить странное напряжение между этими двумя мужчинами с любопытством.

— Кольт.

— Монтгомери.

Учитывая, что семья Кольта имеет власть над деканом, я никак не предполагала, что они в плохих отношениях. Я бы поставила хорошие деньги, что Монтгомери относится ко всем наследникам Ричфилдов как к королевским особам, и вот он опровергает мою теорию, одаривая Кольта этим более чем прохладным приветствием. По мере того как температура в комнате продолжает падать до отрицательных значений, мое любопытство только растет.

Интересно.

— Если вы заняты, профессор, я могу зайти в другое время.

— Я как раз уходил. Эмма, я позвоню вам позже, чтобы все уточнить.

— Жду с нетерпением.

Монтгомери кидает Кольту еще один короткий кивок и проходит мимо. Кольт тут же закрывает за деканом дверь, пробормотав что-то себе под нос так тихо, что мне не расслышать.

— Мистер Тернер, два неожиданных визита за два дня. Чем я могу вам помочь на этот раз?

— Вы сказали, что если мне потребуется ваша помощь, я должен обратиться в часы приема.

— Да, действительно, — я внимательно смотрю на него, и его серьезное выражение заставляет меня насторожиться.

— Вы поставили мне F³ за последний экзамен. Мне нужна как минимум C⁴, чтобы выпуститься.

— Тогда советую вам начать учиться. У вас еще есть время улучшить оценку.

— Есть. Но мне не удается показать лучших результатов на ваших тестах. Я отвлекаюсь. Кажется, я уже говорил вам об этом.

Просто чудо, что моя кожа не заливается свекольным румянцем, но, к счастью, мне удается выглядеть невозмутимой перед его замечанием.

— Да, помню. И что же вы предлагаете в качестве альтернативы?

В мозгу всплывают образы: он на коленях, раздвигает мои ноги, чтобы его язык мог ласкать мой клитор.

Господи, Эмма. Возьми себя в руки.

— Я подумал о книге, которую вы пишете, и всей работе, что вы проделываете в одиночку. Я надеялся, что, возможно, вы рассмотрите возможность взять меня в качестве научного помощника, и это могло бы засчитаться как дополнительный балл для моей оценки.

— Вы хотите помочь мне в исследовании для моей книги? — спрашиваю я ошеломленно.

— Именно. Я подумал, что вам может потребоваться помощь с этой частью проекта, чтобы вы могли сосредоточиться на написании.

— Это очень мило с вашей стороны, — я покусываю кончик карандаша, оценивая этого «бога Эшвилла». — Не думала, что вы способны на такую благородность.

— Разве это благородно — желать проводить больше времени с красивой женщиной и при этом поднять свою оценку? Все мои намерения сугубо эгоистичны. Это я могу гарантировать.

— Это уже больше похоже на вас, — я расслабляюсь, вспоминая, с кем имею дело.

— Так это «да»?

— Минуточку. Если я соглашусь, то должна предупредить: предстоят долгие часы работы. Я не приму никаких отговорок о нехватке времени из-за вашей бурной социальной жизни или других предметов, которые вы, возможно, завалили и которые тоже требуют внимания.

— Единственный предмет, который я проваливаю, — это ваш. И вам не стоит беспокоиться, что моя помощь повлияет на мою социальную жизнь. Я не из тех, кого можно назвать «социальным человеком».

— Я слышала обратное.

— Не верьте всему, что слышите, — он одаривает меня хищной ухмылкой.

— Приму к сведению.

— Хорошо. Так это «да»?

Я постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, впитывая каждый дюйм человека передо мной.

— Да, — наконец сдаюсь я.

— Тогда когда мы можем начать?

— Сегодня днем. Встретимся в библиотеке Шарлотта, как только закончатся занятия.

Я почти ожидала, что он будет возмущаться дальней поездкой в Шарлотт, но он снова удивляет меня, не жалуясь.

— Увидимся там.

Когда Кольт покидает мой кабинет, я выскакиваю из-за стола и запираю дверь за ним, зная, что звонок, который мне нужно сделать, не должен быть прерван или подслушан.

— Эммаааааа! — распевает на другой стороне линии Дженна. — Что случилось?

Тяжесть тревоги, которую я несла последние четыре года, начинает рассыпаться, и, как ни чудесно, на ее место приходит новое чувство — надежда.

— Скажи, что у тебя для меня хорошие новости?

— Так и есть, — улыбаюсь я. — Ты хотела источник, Дженна? Как насчет двух?