Не говорю зла

Глава 22

Кольт

Прошло два дня с тех пор, как я поселился с Эммой в ее маленькой уютной квартирке. Должен признать, в такой семейной жизни есть определенная привлекательность.

Мы просыпаемся и трахаемся.

Завтракаем, потом снова трахаемся.

Работаем немного над ее книгой, а потом еще немного трахаемся.

Весь день мы либо погружены в исследовательскую работу, либо не отлипаем друг от друга.

Мужчине легко привыкнуть к такой жизни. Всякий раз, когда возникает желание, один из нас тянется к другому, и этого достаточно, чтобы завести нас. Иногда достаточно обжигающего взгляда, робкой улыбки или обольстительного слова, и мы оба валимся на пол и трахаем друг друга до умопомрачения. Я никогда не чувствовал себя таким расслабленным и довольным, как в эти выходные, и во всем виновата моя непослушная преподавательница, которая не может держать свои руки — или рот — подальше от меня.

Думаю, это взаимно.

Эмма тоже пробуждает во мне ненасытную натуру. Я смотрю на нее, и меня охватывает потребность владеть каждым дюймом ее тела и помечать его. Для того, кто привык получать все на блюдечке с голубой каемочкой, Эмма, заставляющая меня работать над каждым прикосновением и лаской, так же удивительна и завораживает.

Я прикусываю нижнюю губу, наблюдая, как она печатает на своем ноутбуке, настолько сосредоточенная на словах, которые записывает, что даже не понимает, что мне уже не терпится уговорить ее сделать еще один перерыв в работе.

— Даже не думай об этом, Кольт. У меня и так все болит, а на этой неделе мне нужно сдать пять глав.

Она сидит боком на диване, укрытая пледом, с дразнящей улыбкой на губах. Я сижу напротив нее в той же позе, положив на колени свой ноутбук, но это не мешает мне играть с ее пальцами.

— Я уверен, что на твоем теле есть много других мест, которые не болят.

Ее щеки тут же розовеют, но огненный огонек, мерцающий в ее янтарных глазах, говорит о том, что она согласна на мое предложение.

— Безусловно, они есть, но если ты не дашь мне закончить эту главу сегодня, не сможешь насладиться ни одним из них.

— Ты ведешь со мной грязную игру, Эм? — рычу я, думая о том, чтобы откусить большой кусок от ее задницы.

— Я поняла, что тебе нравится только грязный образ жизни, — кокетливо подмигивает она.

— Тогда я удовлетворюсь твоим ртом. Один поцелуй, и я обещаю вести себя наилучшим образом.

— Лжец, — хихикает она.

Ее чертово хихиканье.

Клянусь, я никогда не устану от этого звука. Он что-то делает с моими холодными внутренностями, а также заставляет кровь приливать к моему возбужденному члену.

Черт, я даже улыбаюсь, хотя делаю это редко.

— Даю слово, — причмокиваю я губами не так невинно.

— Только один? — она поднимает палец, показывая, что один поцелуй — это все, что я получу. По крайней мере, пока.

— Только один.

— Отлично. Тогда делай со мной, что хочешь, — смеется она.

— Ой. Я намерен это сделать.

Я кладу свой ноутбук на приставной столик, затем хватаю ее и усаживаю поудобнее. Я ползу вверх по ее телу, Эмма мгновенно тает на диване подо мной, нетерпеливо ожидая моего поцелуя, ее большие красивые золотистые глаза блестят в лихорадочном предвкушении. Ее дыхание уже становится поверхностным, когда она чувствует, как моя твердость прижимается к ее чувствительной сердцевине, пока мое дыхание овевает ее лицо.

— Кольт, — выдыхает она.

— Всего один поцелуй, Эм. А потом мы сможем вернуться к работе.

Я наклоняюсь и дразню языком ее нижнюю губу, прежде чем она жадно приоткрывает ее, чтобы впустить меня в свой рот.

Вся Эмма — это сладкий восторг.

Ее запах.

Ее голос.

Ее губительный поцелуй.

Ее поцелуй — тот самый, от одного лишь вида которого мужчины готовы сходить с ума, лишь бы получить крошечную частицу рая, что способна подарить лишь она. В ее поцелуе я обретаю и покой, и ослепляющую, животную потребность прижать ее к земле и овладеть ею грубо и жестко, пока в ее сознании не останусь лишь я — и больше никто.

Я всегда был эгоистичным ублюдком, не из тех, кто готов делиться своими игрушками. Но когда речь заходит о женщине, что сейчас лежит подо мной, так покорно и так, черт возьми, зачарованно отдаваясь мне, я понимаю, что «эгоист» — это самое мягкое из всех, что можно обо мне сказать. Другие слова подходят куда лучше.

Собственник.

Обезумевший.

Одержимый.

Выбирайте любое. Я готов признать их все.

Когда я стону прямо ей в губы, жаждая обладать ею все больше, Эмма прикладывает ладони к моей груди, чтобы оттолкнуть. Хотя она и ставит на нашей ласке точку, ее полуприкрытые глаза пылают тем же огнем желания, что горит и во мне, — а это верная гарантия, что ждать своего часа мне придется недолго.

— Всего один поцелуй. Ты обещал, — выдыхает она, запыхавшись.

— Я помню.

Я с досадой вздыхаю и опускаю голову на ее грудь. Она нежно перебирает пальцами мои волосы, пока я обнимаю ее. Услышав снова ее тот самый сладкий смех, я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее.

— Над чем ты смеешься, профессор?

Она указывает подбородком на мою спортивную сумку на полу.

— Не верится, что у тебя в машине и правда была сменная одежды. Ты что же, знал, что рано или поздно я приглашу тебя к себе? Клянусь, не пойму, чего во мне больше — возмущения твоим нахальством или восхищения твоей самоуверенностью.

Я качаю головой.

— Я не знал. Может, надеялся, но не знал.

— Неужели? — недоверчиво переспрашивает она. — Тогда зачем тебе сменная одежда?

— Скажем так, я научился этому у Уокера. Всегда имей в багажнике запасную одежду. Никогда не знаешь, когда испачкаешься и тебе срочно потребуется переодеться.

Она хмурит брови в недоумении, но некоторые вещи лучше оставить без объяснений. Внезапно ощутив на плечах тяжелую тень Общества и вспомнив ту ночь, когда я усвоил этот урок, я отстраняюсь от нее. Поправив одеяло на Эмме и вернув ей ноутбук, я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к дивану, чтобы остаться с ней еще ненадолго.

— Как думаешь, когда ты все закончишь, Эм?

— А что? Уже считаешь дни, когда избавишься от меня?

Я знаю, что это шутка, но она не знает, что наши дни и правда сочтены.

До первого снега, что ляжет на землю Эшвилла.

И как только это случится, у меня не останется выбора — я буду вынужден отослать Эмму как можно дальше отсюда. Одна лишь мысль о том, что такие дни скоро канут в прошлое, причиняет острую боль в груди, от которой перехватывает дыхание.

— Кольт? Я просто пошутила. Не нужно так хмуриться, — мягко говорит она, поворачивая мое лицо за подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Я знаю. Мои мысли просто были далеко.

— И куда же они тебя увели?

— К Обществу, — признаюсь я.

Морщинки тревоги на ее лбу углубляются, пока она всматривается в мои глаза.

— Ты и правда веришь, что Общество существует, да?

Она прикусывает нижнюю губу и захлопывает ноутбук.

— Я бы не писала о них, если бы не верила.

— Но ты так и не сказала мне — почему? Насколько нам известно, их мог выдумать какой-нибудь студент на пьянке, чтобы пугать первокурсников. У тебя же нет никаких реальных доказательств обратного.

— А с чего ты взяла, что их нет?

Мое горло сжимается, но я заставляю свое лицо оставаться невозмутимым.

— Их нет, Эм. Будь они — я бы уже наткнулся на них в твоих исследованиях.

— Вполне возможно, что я намеренно не даю тебе получить те доказательства, что у меня есть.

— И с чего бы это? Ты что, не доверяешь мне? — в моем тоне звучит упрек, но в глубине души я понимаю: Эмма будет права, если не поверит ни одному моему слову. Я все равно в конечном счете причиню ей боль.

— А мне можно тебе доверять? — в ее вопросе слышится чистая, безропотная надежда.

— Нет, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю соврать.

Мягкая улыбка, тронувшая ее губы, раскалывает мое стеклянное сердце надвое.

— Я как-то обмолвилась тебе, что я сирота. Помнишь? — она бросает мне печальную улыбку, проводя подушечкой большого пальца по моей щетинистой щеке.

— Помню.

Я, черт возьми, помню каждое твое слово, Эм.

— Мои родители умерли, когда я была так мала, что не помню ни их лиц, ни голосов, ни даже запаха. У меня нет никаких воспоминаний о них, кроме тех немногих историй, что рассказывал мне дедушка. Который меня и растил, — в ее голосе звучит ностальгическая боль, пока она продолжает гладить мою щеку. — Моего дедушку можно было бы назвать эксцентричным. Как и я, он был университетским профессором. Он обожал свою работу — жил ею. Но после смерти моих родителей он стал одержим чем-то другим.

Мое горло сжимается от того, на что она намекает.

— Дай угадаю? Общество, — вставляю я.

— Верно. Если ты помнишь, я говорила, что мои родители погибли в автокатастрофе. Но они были не единственными жертвами в тот день. Судья О'Киф — известный в Бостоне магистрат — врезался в машину моих родителей на мосту Лонгфелло ночью, и обе машины погрузились на восемь футов вниз, в реку Чарльз. Глухой зимой ни у моих родителей, ни у судьи не было ни малейшего шанса выжить. Они в любом случае погибли бы либо от падания, либо от переохлаждения.

— Мне так жаль, Эм, — шепчу я, прижимаясь губами к ее запястью.

— Все в порядке. Говорить об этом уже не так больно, как раньше. Но я рассказываю тебе это не за этим.

— А зачем тогда?

— Чтобы ты понял, почему эта книга для меня — не просто книга. Это шанс разгадать загадку, которая преследовала моего дедушку и меня с шести лет. Понимаешь, когда мои родители умерли, полиция списала все на несчастный случай, вызванный неисправной проводкой в тормозах у машины судьи. Они объяснили это какой-то поломкой из-за аномально низких температур, что стояли в Бостоне той зимой. Мой дедушка, однако, никогда не верил в случайности или зловещие совпадения. Он был очень логичным, фактологичным человеком и не особо жаловал выводы бостонской полиции, сделанные для галочки. Он изучил судмедэкспертизу и все остальное, что полиция сочла возможным ему предоставить, но так и не приблизился к объяснению, которое уложилось бы у него в голове.

— Звучит так, будто он был такой же упрямый, как и ты, — без особой уверенности подтруниваю я.

— Еще хуже, если ты можешь себе такое представить, — она с теплой улыбкой вспоминает человека, который ее вырастил. — Поскольку полиция не слишком помогла, мой дедушка решил копнуть поглубже в старые судебные дела судьи О'Кифа, полагая, что виновником неисправных тормозов мог быть кто-то, кого судья упек за решетку.

— И что, нашел?

Она качает головой, и тень омрачает ее потрясающие черты лица.

— Когда дедушка начал изучать старые дела судьи, он провел кое-какое расследование и о нем самом. Он выяснил, что у судьи О'Киф было тревожное пристрастие к юным девочкам.

— К насколько юным?

— Лет восьми.

— Черт.

— Мерзость, да, но это еще не все. Он узнал, что судья активно распространял детскую порнографию, и что его приемная дочь покончила с собой годом ранее, когда некоторые ее фотографии утекли с даркнета на различные порносайты. Видимо, их раздобыли кое-какие ее одноклассники и раскидали по школе. Ей было всего четырнадцать на тот момент. Но несмотря на все уличающие доказательства, что нашел мой дедушка, судья каким-то образом остался безнаказанным. Словно у него была карт-бланш в Бостоне делать все, что ему вздумается, словно он был неприкасаемым.

— Думаешь, тот, кто повредил его тормоза, мстил этому больному ублюдку?

— Я не думаю, Кольт. Я знаю.

— Что ты имеешь в виду?

В ее глазах вспыхивает искра возбуждения, и меня это тревожит.

— Спустя год после аварии вдова судьи выставила их семейный таунхаус на продажу. Мой дедушка воспользовался днем открытых дверей и пришел в дом судьи под видом потенциального покупателя. Из-за обилия народа ему было легко перемещаться по дому, не вызывая ни у кого подозрений насчет его истинных намерений.

Моя тревога нарастает, когда Эмма поднимается с дивана и направляется к книжным полкам на противоположной стороне комнаты. Между собраниями сочинений сестер Бронте и Джейн Остин она берет явно выделяющийся том — «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма. Она извлекает оттуда знакомый конверт, от которого у меня замирает сердце. Она медленно возвращается туда, где я все еще сижу на полу, и опускается рядом со мной, держа в руках эту злополучную вещь. Крайне осторожно она вскрывает его и достает зловещую черную бумагу, что терзала моих друзей и меня все последние месяцы.

— Мой дедушка нашел это среди вещей судьи в его кабинете, — объясняет она, протягивая письмо мне.

Я сглатываю пустоту, словно мою грудь придавило булыжником, и начинаю читать содержимое письма вслух.

Лицо Эммы остается серьезным, когда она забирает у меня письмо и убирает конверт обратно в книгу. Мою кожу обжигает подлинный, незнакомый доселе страх от осознания, что нечто столь опасно-омерзительное попало ей в руки. Мне до смерти хочется выхватить эту проклятую бумажонку и сжечь ее, чтобы раз и навсегда оградить от этого Эмму.

Но колесо уже завертелось. Оказывается, Общество коснулось ее жизни еще задолго до моего появления.

— Это письмо могло означать что угодно, — вырывается у меня, и в голосе звенит неподдельная паника.

— Мой дед так не считал. Он был уверен, что Общество прознало о темных увлечениях судьи и поставило его перед выбором. Либо признать свои преступления, либо столкнуться с последствиями бездействия. Раз он не сдался властям, можно предположить, что они разобрались с ним сами. Моим родителям просто не повезло оказаться на линии огня и стать их побочными жертвами.

— Если кто-то может отнимать жизни невинных людей, просто чтобы покарать злодеев, разве это не делает их такими же аморальными? Такими же уязвимыми для возмездия? — выплескиваю я, и все мое тело трепещет от ярости и ужаса.

— Я с тобой отчасти согласна. Но ты должен понимать: такие организации имеют смысл лишь в мире, где черта между добром и злом четко очерчена. Не все так линейно и однозначно, Кольт. Мы просто живем не в том мире.

— Полагаю, твой дед, обнаружив это письмо, на этом не остановился? — спрашиваю я, уходя от философской темы.

— Нет. Как и ты, он считал, что Общество тоже должно предстать перед судом.

— Звучит так, будто он бы мне понравился.

— Думаю, ты тоже пришелся бы ему по душе, — отвечает она с глубокой меланхолией в голосе.

Я сцепляю свои пальцы с ее и легонько, утешительно их сжимаю.

— Все в порядке. Я смирилась с этим.

— Неужели? Потому что не похоже, Эм. Ты пишешь разоблачительную книгу об этих ублюдках — продолжаешь дело деда. Мне все это видится опасным. Особенно если учесть, что, если ты говоришь правду, Обществу плевать на случайные жертвы, — взываю я к ее здравому смыслу, но мои плечи бессильно опускаются, когда она начинает качать головой.

— Не думаю, что они намеревались убить моих родителей. В этом отношении я действительно верю, что произошел несчастный случай, который они не предвидели.

— Это не оправдывает содеянного! Из-за них ты выросла без матери и отца, Эм. Кто знает, на что они пойдут, если узнают, чем ты все эти годы занималась. Это опасно! Чертовски опасно!

— Мне ничего не угрожает, Кольт. Обещаю, что мне ничего не угрожает, — пытается она убедить меня, прикасаясь ладонями к моим щекам.

Но я знаю, что это не так.

— Эм, послушай меня. Пожалуйста, — я обхватываю ее запястья. — Ты правда думаешь, что эти ублюдки позволят тебе опубликовать книгу с их грязным бельем? Ты умнее этого. Они придут за тобой. Ты же знаешь, что придут.

— Звучишь испуганно. Не думала, что ты вообще чего-то можешь бояться.

— Я боюсь за тебя.

К черту. Я в ужасе.

— Я уже большая девочка, Кольт. Я могу постоять за себя.

Но не против Общества.

Ее телефон на столе начинает вибрировать, отвлекая ее внимание, но прежде чем она успевает протянуть руку, я хватаю ее за локоть и заставляю смотреть на меня.

— Остановись, Эм. Пожалуйста. Ради меня.

Ее взгляд смягчается, в золотистых глазах плещется море эмоций, и это пугает меня сильнее, чем зловещее Общество.

— Со мной все будет хорошо. Ты должен мне верить. Я просто обязана закончить то, что начал мой дед. Я ему этим обязана.

— Я в это не верю. Не верю ни на секунду, что он стал бы рисковать тобой, пуская по их следу.

Она отстраняется от меня и встает, чтобы создать между нами дистанцию.

— Неважно, во что ты веришь. Важно, чего хочу я. Я доведу это дело до конца, Кольт. И меня не остановишь ни ты, ни само Общество.

Я вскакиваю на ноги, чувствуя раздражение и беспомощность из-за того, что не знаю, как переубедить ее. Я пристально смотрю на нее, пока она поднимает телефон, и на ее лице проступает внезапная досада.

— Мне... э-э... Я совсем забыла, что мне срочно нужно по делам, — запинается она, делая все возможное, чтобы не встречаться со мной взглядом.

— Неважно. Делай как знаешь, Эм. Похоже, это твой главный принцип. Я пойду прогуляюсь.

Я хватаю свое зимнее пальто и с грохотом захлопываю за собой дверь ее квартиры.

В своей спешке покинуть дом Эммы я прохожу мимо своей машины, решая, что прогулка по улицам Шарлотта — подходящее средство, чтобы остудить пыл. В конце концов, Эмма доверилась мне, так как же она может быть по-прежнему так полна решимости идти по следу Общества? Они убили ее родителей, судью — даже если этот ублюдок и заслуживал этого — и, черт возьми, остались безнаказанными. Почему она не бежит от них без оглядки? Почему она пожертвовала четырьмя годами жизни на книгу, которая лишь навлечет на нее их гнев? Я, блядь, ничего не понимаю. Здесь должно быть что-то еще — что-то, чего я не вижу.

Я достаю телефон из кармана с единственной целью — позвонить Линку. Если кто и может разобраться в этом бардаке, так это он. Он уже давно ко мне пристает, что у меня нет никаких зацепок по Обществу, постоянно напоминая, что мое время ограничено. Уверен, я уже у него в черном списке за то, что игнорирую его звонки. Мой кузен не понимает, что каждый раз, когда я с ним разговариваю, мне мерзко лгать ему прямо в глаза. Не то чтобы я и сам преуспел в том, чтобы понять, чего, черт возьми, этому Обществу от меня нужно. Я проваливаюсь по всем фронтам, и сейчас мне кажется, что я просто тону.

Но прежде чем я успеваю найти на экране имя Линка, мое внимание приковывает одно непрочитанное сообщение. Среди кучи текстов от моего мудака-отца, интересующегося, где я прятался все выходные, и моей младшей сестренки Эбби, требующей доказательств, что я еще жив, сообщение от Истона — вот что заставляет меня замереть.

Истон: Позвони, как увидишь это, придурок. *эмоджи среднего пальца*

Не раздумывая, я нажимаю «вызов».

— Заставляешь себя ждать, — раздраженным тоном бросает он после второго гудка.

— Оу, а что? Скучал? Я уже думал, когда же ты позвонишь, чтобы мы помирились и поцеловались.

— Заткнись, мудила. Я все еще зол на тебя, так что дай мне сказать то, что я должен, и покончить с этим.

— Ладно, — стискиваю я зубы. Ненавижу, что этот ублюдок все еще злится на меня из-за той истории в «Латунной Гильдии» со Скарлетт. Истон никогда не был из тех, кто легко прощает и забывает, но со мной он никогда так долго не дулся. Не хочу признавать, но, блядь, я скучаю по этому меланхоличному засранцу. — Ну, давай.

— До Рождества два дня, и мои предки позвали ребят провести его у нас.

— И ты лично захотел пригласить меня? Тронут, — отвечаю я саркастично. В трубке повисает тишина, и мне даже видеть его не нужно, чтобы понять, что он сжимает кулаки.

— Это Скарлетт хочет, чтобы ты пришел.

— Но не ты, — парирую я, уже зная ответ.

— Я еще не до такого состояния дошел, Кольт, — тяжело вздыхает он в трубку.

— Понял. Передай Скарлетт, что у меня планы с семьей и я не смогу. Она купится на это, — моя челюсть напрягается от последовавшей тягостной паузы. — Что-то еще? — спрашиваю я, желая поскорее повесить трубку.

— Да, еще кое-что. Мы все еще собираемся на Новый год к твоим родителям.

Я издаю ледяной смешок.

— Если ты хочешь, чтобы я и там не появился, то тебя ждет жестокое разочарование. Я не могу его пропустить. Моя мать меня за это на колени поставит.

— Я так и подумал. Просто хотел предупредить, что я тоже там буду. Со Скарлетт.

— У меня нет ничего против твоей девчонки, Ист, — признаю я чистосердечно, желая донести до него, что моя проблема никогда не была в его девушке. Она всегда была в моем мудаке-отце.

— Ты правда извинился перед ней?

— Ага, — бурчу я в ответ.

— Хорошо, — вздыхает он. — Просто, блядь, веди себя с ней прилично на Новый год. Не хочу перекраивать твою рожу при твоей мамаше и сестрах. Понятно?

Как будто моей матери есть до этого дело.

— Я буду образцовым джентльменом.

— Конечно, будешь, — усмехается он, но в его голосе действительно проскальзывает нотка юмора.

— Мне правда жаль, Ист. Я переступил черту и облажался. Я знаю.

— Ну, ни хрена себе. Еще одно извинение от Кольта Тернера. Или в аду лютые морозы, или это, блядь, рождественское чудо.

Мы оба нервно хихикаем в трубку, и я пинаю ногой воздух.

— Так мы в порядке?

— Нет, — громко выдыхает он. — Но мы к этому придем. Ведь так поступает в семье, верно? Прощают нас, даже когда мы ведем себя как полные ослы.

— Не в каждой семье.

— Пусть так. В нашей — прощают. Мы пережили испытания и похлеще.

Я не уверен, что это правда.

Но вместо того, чтобы высказывать эту гнетущую мысль вслух, я выбираю нечто менее сложное.

— Счастливого Рождества, Ист.

— Ага. И тебе, мудила.

Я кладу трубку, и меня одновременно отягощает надежда, что Истон меня когда-нибудь простит, и печалит мысль, что это именно я заставил его ненавидеть сам мой вид.

Но все эти чувства развеиваются в мгновение ока, когда я замечаю на другой стороне улицы пару, сидящую в кафе и погруженную в доверительную беседу.

Ярость.

Гнев.

Предательство.

Ревность.

Вот те пожирающие чувства, что пронзают меня насквозь, когда я вижу Эмму на свидании с никем иным, как с чертовым Монтгомери Райлендом.