Не говорю зла

Глава 6

Кольт

Услышав, что Линкольн с парнями собираются в «Латунную Гильдию» посмотреть выступление Скарлетт, я тут же заявил, что пасую и займусь своими делами. Смотреть на Финна и Стоун, которые не отлипают друг от друга, на Истона, строящего глазки своей новой подружке на сцене, да еще и на всю эту мозголомку с Кен и Линкольном — все это не совсем мое представление о хорошем времяпрепровождении, где ко всему прочему неминуемо объявится мой отец. Уж точно не так я хочу провести пятничный вечер.

Вместо этого я непонятно почему отправляюсь в единственное место, которое обычно стараюсь избегать, в мой дом — родовой особняк Ричфилдов. Его величают жемчужиной Эшвилла: шестьдесят тысяч квадратных футов на восьмидесяти акрах земли, что делает его одним из крупнейших и старейших поместий в стране. Эта чудовищно пафосная громадина, где мне выпало коротать ночи, — воплощение мечты любого историка.

Меня чуть не тошнит от таких комплиментов.

Это не дом.

Это чертова тюрьма, а фамилия Ричфилд — кандалы, что намертво приковали меня к ней.

Благо, я могу бродить по большей его части, не рискуя столкнуться с кем-то из родителей, — маленькая радость в обмен на жизнь в холодном музее.

Не в силах усидеть на месте с мыслью, что сдался и остался здесь, я решаю надеть плавки и отправиться к нашему крытому бассейну — ночной заплыв должен прочистить голову. В последнее время мой разум перегружен чередой проблем, и я предпочту безмятежность, рассекая хлорированную воду, чтобы хоть на минуту избавиться от удушья мрачных мыслей. Грядущее письмо от Общества, визит шерифа, непоколебимое намерение Кен довести дело до замужества — я не могу думать ни о чем другом.

Ну, не совсем.

Золотистые, словно виски, глаза и соблазнительные алые губы тоже не дают мне спать по ночам, но совсем по иным — куда более приятным — причинам.

Будь я хоть немного помозговитее, махнул бы на два часа в Шарлотт, чтобы проверить, не горит ли прекрасная профессорша повторить нашу встречу в переулке. Но, к несчастью, в течении последнего месяца, когда бы я не приезжал, Эмма Харпер попросту не появлялась в клубе, лишая меня возможности лицезреть ее хорошенькое личико. Я вижу ее только на занятиях, а там никак не могу позволить себе вольностей, когда та пытается выполнять свою чертову работу и делает вид, что не замечает моего присутствия в аудитории.

По пути к бассейну я прохожу мимо кабинета отца, и воспоминание о нежных губах Эммы внезапно разбивает громовый рык, доносящийся из-за двери.

— Я предупреждаю тебя, Тернер! Держись подальше от моего сына!

Так, так так. Что это тут у нас?

Я приникаю к щели меж дверью и косяком, которая открывает идеальный вид на то, как Ричард Прайс с размаху бьет кулаком по письменному дубовому столу моего отца восемнадцатого века. От такого удара непременно останется вмятина, и стоимость этого раритета здорово упадет. Жаль, конечно, что Прайс решил испортить мебель, а не физиономию моего папаши.

— Ты ведешь себя неразумно, — парирует отец почти скучающим тоном.

— Не смей меня так унижать! Я не дурак, ты, самодовольный ублюдок.

Отец принимает выпад, неспешно прихлебывая бурбон и разваливаясь в кресле с видом полнейшего безразличия к угрозам Прайса. Надо отдать должное моему старику, поскольку отчим Истона выглядит так, будто вот-вот устроит здесь кровавую баню.

— Я, черт возьми, не шучу, Тернер. Не играй с моей семьей. Ты же знаешь, я не из тех, кто прощает и забывает.

— О, поверь, я это знаю, — усмехается отец. — И, если память мне не изменяет, это также известно тем мужчинам, которые когда-то причинили вред твоей жене. Я бы с удовольствием спросил у них, но не могу. И почему же, Ричард? Почему я не могу спросить у них, на какие крайности ты готов пойти, чтобы проучить своих врагов?

Жуткая тишина, воцарившаяся в кабинете, отзывается ледяным эхом даже здесь, в коридоре.

О чем, черт возьми, они говорят?

— Ты мне угрожаешь? — выплевывает Прайс.

— Мы друзья. Зачем мне угрожать другу?

— Мы не друзья.

— Еще как друзья, — невозмутимо парирует отец, ни на йоту не повышая голоса. — Ты хороший человек, Ричард. И поскольку я об этом знаю, готов простить подобное обвинение.

— Ты настоящий кусок дерьма. Ты знаешь это? — рычит Прайс сквозь стиснутые зубы.

— Тссс-тсс, — отец укоризненно качает пальцем. — Ну разве можно так со мной разговаривать?

Господи, какой же мой отец мудак.

Что ж, видимо, мудаки узнают друг друга издалека.

Что бы он не натворил на этот раз, я всей душой желаю, чтобы Прайс наконец сорвался и стер с его лица эту самодовольную ухмылку.

Давай же, Прайс. Отрасти уже себе пару яиц.

— Просто держись подальше от моей семьи! — вместо этого рявкает Прайс, и я разочарованно отступаю от двери.

— Это невозможно, и ты это знаешь. Во всяком случае, сейчас, — говорит мой отец, причем последнюю фразу явно больше для себя, и делает глоток.

— Ах. Ты имеешь ввиду Скарлетт? Я могу защитить девочку. Она больше не нуждается в тебе.

Громкий звук кулака, обрушившегося на столешницу, заставляет меня замереть на месте. Отец поднимается с кресла, больше не в силах поддерживать прежнее равнодушие.

— Слушай сюда, Прайс. Я был с тобой более чем терпелив. Но никто, слышишь, никто не сможет защитить ее лучше меня. И ни ты, ни твой сын не удержите меня от нее. Ты понял?!

Прайс отвечает ему презрительной усмешкой, а отец пытается вернуть себе прежнюю стоическую маску.

Но тщетно.

Отец только что раскрыл все свои карты.

Он даже не подозревает, что Прайс не единственный, кто в них заглянул.

— Ты и впрямь необыкновенный человек. Твоя жена, наверное, безмятежно спит наверху в твоей постели, даже не подозревая, что ты тут угрожаешь мне из-за девушки моего сына. Которая, кстати, скоро станет частью моей семьи и, следовательно, моей заботой — а не твоей.

— Она влюблена и свободна в своем выборе. Но это не значит, что она перестала быть моей заботой.

— Вечно ты говоришь загадками, — фыркает Прайс. — Может, ты и можешь играть в эти маленькие игры со всеми остальными, но только не со мной, Тернер. Не забывай, что я тоже вырос в этом городе. Я знаю все твои грязные маленькие секреты.

— Как и я твои. То, что ты отошел от дел, ровным счетом ничего не значит. Не забывай, кому ты на самом деле принадлежишь.

— Я никому не принадлежу! — гремит Прайс, его лицо пылает яростью.

— Еще как принадлежишь. В тот миг, когда пришел ко мне с теми именами пятнадцать лет назад, ты подписал свою судьбу. Ты знал, что это значит, так что не обманывай себя.

— Пошел ты, Тернер.

— Принято к сведению. Итак, еще что-то? — спокойно парирует отец, снова разваливаясь в кресле и всем видом показывая, что вид обезумевшего человека перед ним его ни капли не тревожит.

— Если с моим сыном что-нибудь случится, будь уверен — я приду за твоими детьми, — Прайс обвиняюще тычет пальцем в сторону моего отца.

— Я дал Скарлетт слово, что с мальчиком ничего не случится. Я никогда не нарушал данных ей обещаний и не собираюсь. Так что не утруждай себя пустыми угрозами, когда я уже гарантировал, что с головы Истона не упадут ни один волосок.

Снова наступает тишина. Плечи Прайса заметно расслабляются прямо у меня на глазах, в то время как я сам остаюсь в полном недоумении от их горячего спора.

— Тогда зачем? — спрашивает он, звуча так же озадаченно, как и я в данный момент. — В чем смысл всего этого?

Я пытаюсь прильнуть поближе, чтобы расслышать тихий ответ отца, но к своему раздражению ловлю лишь презрительный фырк отца Истона — каким бы ни было объяснение, оно явно его не устроило.

— Чертовы Ричфилды. Вы всегда в конечном итоге отравляете все вокруг себя. Просто держи свою дурацкую игру подальше от моей семьи.

— К старости ты становишься однообразным, Ричард. Ты это уже говорил, — мой отец надменно приподнимает бровь, допивая свой виски.

В истинно Истонской манере, Прайс демонстративно показывает моему отцу средний палец, тыча им прямо в его бесстыжее лицо.

Так вот откуда у Истона это.

— Не заставляй меня возвращаться сюда, Оуэн. Ты думаешь, что знаешь, на что я готов пойти ради защиты своей семьи, но не имеешь об этом ни малейшего понятия. Я не боюсь испачкать руки.

— А ты не знаешь, через что прошел я, чтобы защитить свою. Так что давай закончим с угрозами, ладно? Это ниже нашего достоинства. Настоящие мужчины не предупреждают. Они действуют.

Прайс бросает на него еще один уничижительный взгляд и устремляется к выходу — прямо ко мне. Распахивая дверь и замечая, что я застыл на месте, он смотрит на меня с такой ненавистью в своих темно-карих глазах, что я невольно отступаю на шаг — на случай, если он вздумает выместить злость не на том Тернере.

— Заходи, Кольт, — раздается голос отца, в то время как Прайс, грубо задев мое плечо, устремляется к выходу.

— И что это было? — без предисловий спрашиваю я, переступая порог кабинета.

— Не то, о чем ты должен беспокоиться.

— Как по мне, не похоже.

— Поверь, так и есть. Мы с Ричардом дружим с детства, так что я не обижаюсь, когда он делает поспешные выводы. Не могу его в этом винить — он всегда был своевольным.

— Истон такой же.

— Да, мне известно, — уклончиво отвечает он, на его губах играет легкая улыбка.

— При чем тут его девушка?

— Чья? — рассеянно переспрашивает отец, подливая себе бурбон.

— Я слышал, как вы говорили о Скарлетт.

— Неужели? Не припоминаю, чтобы ее имя упоминалось. Она ведь племянница пастора Дэвиса? — спрашивает и одним залпом осушает стакан.

От его наглой лжи у меня сами собой сжимаются кулаки — так и хочется вцепиться ему в глотку и заставить подавиться его любимым бурбоном.

Он, блядь, врет мне прямо в лицо, не испытывая ни капли раскаяния.

— Она самая, — скрещиваю руки на груди, не впечатленный тем, что мой собственный отец играет со мной.

— Хм, — пренебрежительно бормочет он, ставя пустой стакан на подстаканник, чтобы взять пиджак, висящий на его коричневом кожаном кресле.

— Куда-то уходишь?

— Да. Мне нужно разобраться с кое-каким делом.

Я прикусываю щеку изнутри от такой наглости.

— Должно быть, дело чрезвычайной важности, раз тебе придется заниматься им после полуночи.

— Вполне, — уклончиво отвечает он.

Зная отца, он, вероятно, собирается утешить свою плоть с какой-нибудь девицей, что сейчас у него в любовницах, и попытаться забыть, что его так называемый друг детства только что угрожал ему и всей его семье.

Гребаный лживый урод.

Он уже проходит мимо, но останавливается рядом, чтобы похлопать меня по плечу.

— Приятного заплыва, сынок. Сегодня прекрасная ночь для этого.

С этими словами он удаляется, оставляя меня одного в своем кабинете — кипеть от ярости в одиночестве.

И именно поэтому я ненавижу проводить здесь время. Оно лишь напоминает мне, что вся моя гребаная семья — сплошная ложь.

На следующее утро я валяюсь в постели, уставившись в потолок и мысленно перебирая обрывки вчерашнего разговора, подслушанного в кабинете отца.

С какой стати Дик Прайс устроил разнос моему отцу?

Судя по всему, мой дорогой папаша позволил себе флиртовать с матерью Истона. Я бы не удивился такому — всему Нортсайду известно, какой он ловелас.

И давайте посмотрим правде в глаза.

Наоми Прайс чертовски привлекательна.

Когда был младше, я был бы не прочь разыграть с ней весь сценарий миссис Робинсон. Конечно, единственное, что мешало мне попробовать свои силы с ней, — это уверенность в том, что если Ист когда-нибудь узнает, он отрежет мне член и заставит своего отчима скормить его мне. У них могут быть разногласия по многим вопросам, но когда дело касается Наоми, они всегда сходятся во мнениях.

Должно быть, приятно иметь что-то общее со своим отцом. Нас с Линком выставили на посмешище в отцовском отделе, так что я не могу сказать, что понимаю, каково это.

Но, когда я пытаюсь вспомнить их загадочный разговор, имя Наоми не упоминалось.

Имя Скарлетт, однако, да.

Но почему?

Я провожу рукой по своему утреннему загривку, пытаясь понять смысл их разговора, но все, что получаю, — это головную боль из-за своих проблем.

К черту все это.

Я не собираюсь тратить прекрасное субботнее утро на размышления о моем дерьмовом отце-прелюбодее и о том, что их с Прайсом связывает.

Я хватаюсь за свой член и закрываю глаза, думая о чем угодно, лишь бы отвлечься от неверного члена моего отца и сосредоточиться на своем собственном. В любом случае, это должно быть единственным, что имеет для меня значение.

Мне не нужно слишком много думать о человеке, которого я хочу. Она была единственной женщиной, о которой я думал с ночи Хэллоуина.

Должно быть, я схожу с ума.

Мой телефон разрывается от предложений горячих перепихонов, и ни один из них не возбуждает мой аппетит так сильно, как мысль о том, что Эмма Харпер снова кончит на мои губы.

Кто бы мог подумать, что я увлекусь этой страстью к преподавательнтце? Я хватаюсь за основание своего члена, представляя, как ее сладкая киска сжимается вокруг него и выжимает его досуха. В моем воображении она здесь, в моей спальне, лежит на мне сверху, водит своими темно-красными ноготками по моей груди, возбуждая меня, причиняя при этом легкую боль. Даже мои фантазии об Эмме лучше, чем какая бы то ни было ловушка для жажды, которая подкидывает мне обнаженных женщин поздно ночью и спрашивает, не хочу ли я встретиться. Я придерживаюсь мягкого ритма, представляя Эмму в одних очках в кошачьей оправе, с волосами, собранными в пучок, выглядящую вполне респектабельно, а ее грязный рот отдает мне приказы.

Такие слова, как «жестче», «быстрее», «глубже» и «больше», произносимые ее сладким голосом, почти заставляют меня сорваться. Когда она обхватывает руками мое горло, душит меня и погружает в забытье, я кончаю, как подросток, который только что наткнулся на Pornhub в своем телефоне.

Блядь.

Было достаточно тяжело находиться в ее аудитории и не мечтать о том, чтобы оказаться внутри нее, но теперь, когда я немного вошел во вкус, каждый раз, когда выхожу из ее кабинета, у меня начинаются приступы тошноты. Не то чтобы она флиртовала со мной или что-то в этом роде. С ее точки зрения, той ночи никогда не было. Жаль, что я не могу так легко отмахнуться от этого, но, с другой стороны, я всегда обожал сложные задачи. Не пройдет и года, как Эмма будет стоять на четвереньках, моя сперма будет стекать по ее бедрам, а мое имя будет слетать с ее губ.

Вот о таком утреннем пробуждении я и говорю.

Но до тех пор, думаю, придется обойтись рукой.

Я встаю с постели и умываюсь, прежде чем надеть спортивные штаны для своей ритуальной утренней пробежки. Люди даже не представляют, сколько труда уходит на поддержание тела в форме. Им нравится глазеть на меня, но на самом деле никого не интересуют ежедневные жертвы, на которые я иду, чтобы так хорошо выглядеть. С другой стороны, никому не интересно заглядывать за кулисы и видеть все, что связано со мной. Все, что им нужно, — это поверхностный образ неприкасаемого наследника Ричфилдов, у ног которого весь мир.

Чертовски смешно.

Если бы они только знали, какова истинная цена того, чтобы быть частью этой семьи.

Черт возьми.

Ну вот, опять я за свое.

Поднимать дерьмо, к которому я уже должен был привыкнуть, — не то, с чего я хочу начинать свой день. Именно тот гребаный разговор, которому я стал свидетелем вчера вечером, заставил меня думать сегодня утром. Мне просто нужно хорошенько пробежаться, чтобы прочистить голову, а затем пойти к Линку и рассказать ему о том, чему я был свидетелем. В отличие от меня, я уверен, что он сможет достаточно легко сложить два и два. Он всегда был мозгом в нашей маленькой компании.

Спускаясь по широкой винтовой лестнице, я слышу, как оживленный смех, доносящийся из столовой, наполняет собой весь просторный холл. Я не поворачиваю к выходу, а направляюсь на звук, и, как и ожидал, хихиканье мгновенно смолкает, стоит мне лишь заглянуть в комнату.

— А вот и альфа-мудак, — напевает моя сестра Айрин, беря стакан апельсинового сока. Ее длинные светлые волосы убраны в строгий хвост.

— Не просто альфа-мудак, а любимый альфа-мудак всего Эшвилла. Доброе утро, дорогой братец, — подмигивает мне игриво Эбигейл.

— Только Эшвилла, Эбби? — ровным тоном парирует Мередит, качая головой. — Зачем скромничать по поводу удивительных достижений нашего брата, когда он так усердно трудился ради них?

Эти трое вечно меня донимают.

Клянусь, они вышли из утробы, уже точно зная, как меня выбесить.

— Мередит, — одергивает мать, но в ее голосе нет ни капли раздражения.

Не дай бог сказать Мер — своей любимице — хоть слово поперек.

Не понимаю, зачем мать вообще решила завести еще детей, когда ей так очевидно и бесповоротно повезло с первенцем. В ее глазах моя старшая сестра Мередит не может ошибаться — а Айрин прочно занимает почетное второе место. Что до меня и малышки Эбби, то с материнским одобрением нам не повезло. Kоллин Ричфилд не терпит глупцом, и, к несчастью для моей младшей сестренки, в этом она вся в меня.

Она сначала говорит, потом думает.

Действует импульсивно, не задумываясь о последствиях.

И чертовски самоуверенна для своего же блага.

Если верить семейным преданиям, мы с Эбби унаследовали не тот генофонд и очень похожи на отца в наши годы. Иными словами, мы не соответствуем безупречному чувству такта нашей матери. Если отец в молодости слыл дикарем и беспечным повесой, то у матушки, кажется, ледяная палка торчит из задницы с самого рождения.

Долг, честь и семья — вот ее неизменная мантра. Ирония в том, что по последнему пункту она проваливалась. У нас с сестрами нет матери — у нас есть генерал, намеренный сохранить имя семьи Ричфилд любой ценой.

От нее веет привилегированным чувством собственной значимости и матриархальной авторитарностью — что, мягко говоря, не соответствует образу южной красавицы. В то время как другие дамы ее круга и возраста ходят на бранч с подругами, чтобы посплетничать и покидаться колкостями за стаканом сладкого айс-ти, моя мать даже не пытается что-либо изображать. С ней вы чувствуете себя ничтожным муравьем, которого она с легкостью может раздавить каблуком, даже не удостоив вниманием после того, как дело будет сделано.

Холодная.

Безразличная.

И не знающая пощады к любым промахам.

Если бы мир рушился у нее на глазах, моя мать хладнокровно дала бы ему пощечину и потребовала «взять себя в руки».

Но у моей младшей сестренки Эбби еще есть шанс заслужить одобрение матери. Она еще учится в школе, и у нее полно времени, чтобы превратиться в этакого бесчувственного степфордского робота, каким ее хочет видеть мать. Я же был списан со счетов как безнадежный случай — вот вам и причина, по которой ее единственный сын не удостаивается даже простого «доброго утра».

— Утро, дамы, — оживленно приветствую я, игнорируя неодобрительный взгляд матери, и беру виноградинку с тарелки сестры, отправляя ее в рот. Эбби лишь отмахивается, но веселый огонек в ее темно-зеленых глазах говорит мне, что она ни капли не против моих проделок.

В этом еще одно отличие нас с Эбби от старших сестер. Мы унаследовали изумрудные глаза отца, тогда как у Мередит и Айрин — аристократические морозно-голубые глаза семьи матери.

Я кладу подбородок на макушку младшенькой и ворую у нее еще одну виноградину.

— И что, черт возьми, такое альфа-мудак? — шепчу я ей на ухо. Эбби уже готова объяснить, но Айрин опережает ее.

— Погугли, братец. Уверена, там будет твое фото, — насмешливо поясняет она, намазывая масло на тост.

— Забавно, — отвечаю я рассеянно, ведь все мое внимание приковано к пустующему стулу отца. — Папа еще не спустился?

— У него была долгая ночь, он решил поспать подольше.

Ну еще бы, скотина.

Мой взгляд скользит к матери — та, кажется, ни капельки не расстроена тем, что ночные похождения отца помешали ему позавтракать с семьей. Не то чтобы я удивлен. Такая женщина, как она, слишком занята более насущными делами семьи Ричфилд, чтобы тратить хотя бы секунду своего времени на внимание к супружеским изменам мужа. Бьюсь об заклад, явись он сюда со своей пассией и трахни ее прямо в их общей постели, мать даже бровью не поведет.

У Коллин Ричфилд вместо сердца — ледышка, а по венам струятся промороженные градины.

Нельзя выжать кровь из камня.

Так зачем же ждать от нее хоть каплю эмоций?

— Ты будешь завтракать с нами, как нормальный человек? — плоским тоном бросает она, окидывая меня с ног до головы взглядом, полным неодобрения к моей одежде.

— Как бы заманчиво не звучало это любезное приглашение, я на пробежку.

— Ну конечно. Боже упаси тебе принять участие в жизни этой семьи.

— Ох, мам, я и не знал, что тебе не все равно, — я прикладываю руку к груди, изображая фальшивую обиду.

— Твои шуточки становятся давольно однообразными, Кольт. Почему бы тебе не менять пластинку время от времени? — вставляет Мередит, используя те самые слова и интонации, которым мать обучила ее в совершенстве.

Я показываю ей средний палец, от чего та с отвращением щурится, а Айрин чуть не давится соком. Моя же младшая сестренка, напротив, весело хихикает в салфетку. В отличие от трех присутствующих здесь женщин, Эбби любит меня, хоть ей и нравится меня донимать. Я взъерошиваю ей волосы и выхожу из столовой, даже не утруждая себя прощанием с матерью. Она от меня этого все равно не ждет.

Вставив наушники в уши, я выхожу на улицу, чтобы размяться перед утренней пробежкой. Я уже готовлюсь к прыжку, когда знакомый черный конверт на лобовом стекле моей машины вдребезги разбивает концентрацию и отправляет все мои утренние планы прямиком к чертям.